Чтение онлайн

В феврале мы с Андреем уже сидели в штабе НБП, недалеко от станции метро «Фрунзенская». Разговаривали с Дугиным.

До зимы 1995 года я ничего не слышал о Дугине, а о Лимонове знал совсем мало. Летом 1992 года я прочел лимоновский роман «Это я, Эдичка», мне его подарила мама. Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от этого произведения, мне понравилось, как Лимонов передал реакцию русского человека на западный мир и наоборот, – реакцию западного мира на русского человека. Матерщина героев Лимонова меня не шокировала, как и откровенные сцены, до знакомства с лимоновским творчеством я читал Генри Миллера и Чарльза Буковского, но я просто никогда не слышал, чтобы люди говорили так, как они, его герои – сплошным матом. В этой матерщине мне почувствовалась какая-то искусственность.

Я знал, что Лимонов был против распада Советского Союза (кстати, интервью с Лимоновым, где он объясняет, почему он за сохранение Советского Союза, мне дал почитать никто иной, как Пьер), знал, что он входил в какой-то опереточный теневой кабинет Жирика. Я видел несколько телепередачи с участием Лимонова, он мне показался вполне западным, современным человеком, он очень едко высмеивал русский византизм и русское жлобство, простыми словами и примерами доказывал, что ельцинский режим весьма далек от демократии в ее западном понимании.

То, что Лимонов приступил к созданию национал-большевистской партии, меня совершенно не удивило. Я понял это как эстетический жест, жест художника, который не хочет оставаться созерцателем.

Мы с Андреем Лимонова в Москве не застали – он уехал куда-то по партийным делам. Дима Костенко свел нас с Дугиным. Меня несколько насторожило то, как Дима договаривается с Дугиным о встрече.

– Алло! Александр Гельевич? Здравствуйте, это Дима Костенко. Александр Гельевич, с вами очень хотят познакомиться ребята из Петербурга, активисты группы «Рабочая борьба». А вы, я помню, говорили, что хотите познакомиться с ультралевыми, они – ультралевые, Дима Жвания – известный в нашей среде человек, один из первых анархистов. Ребята хотят узнать побольше об НБП, их нынешние идеи близки к национал-большевистским. Когда вам будет удобно?
– Дима закрыл рукой трубку и прошептал мне: «В шесть на «Фрунзенской»? Я кивнул головой. – Хорошо, Александр Гельевич, мы будем в шесть на «Фрунзенской», внутри, под землей. Спасибо.

Я подумал, что это за Александр Гельевич такой, что это философ, если требует к себе столь деликатного подхода. И отчество, прямо скажем, необычное – Гельевич, гностическое какое-то.

Ровно в шесть мы были на «Фрунзенской», все трое мы выглядели, как настоящие леваки: в кожаных куртках (мы с Андреем – в косухах), в арабских платках, с длинными волосами, в узких голубых джинсах, в грубых ботинках. Дугин уже прогуливался по вестибюлю «Фрунзенской». Окладистая борода, лицо одутловатое, кожа землистого цвета, волосы длинные, редкие, изможденные какие-то, на лбу – глубокие залысины, довольно высокий, под кожаной курткой угадывался купеческий животик. Дугин никак не олицетворял собой свежесть утра, он был похож на попа, переодевшегося в мирское.

Мы поздоровались. Дугин говорил хорошо поставленным, низким голосом с аристократическими интонациями, что еще больше усиливало его сходство со священнослужителем из кафедрального собора.

– Я предлагаю пойти в наш штаб, там можно спокойно поговорить, это недалеко отсюда.

Мы пришли в знаменитый нацбольский штаб, в бункер – он находился в подвале сталинского дома. Дугин сел за стол. Мы сели напротив. Разговаривали мы часа три. Я вкратце объяснил ему, в чем заключается наша концепция революционного тоталитаризма. Дугин внимательно выслушал. А потом говорил в основном он. Вот основные тезисы речи доктора Дугина.

От разделения оппозиции на правых и левых выигрывает только Система. Лучшие умы на Западе это поняли. Недаром в Италии некоторые бывшие активисты «Красных бригад» сейчас сотрудничают с традиционалистами, последователями Юлиуса Эволы. Правым нужно отсечь от себя «жидоедов», а левым - порвать с либеральной антифой. Учредители «нового мирового порядка», мондиалисты специально раздувают миф о фашизме, чтобы обыватель видел опасность в явлении, которого на самом деле не существует. В этом им и помогают «желтоглазые жидоеды» и либеральная антифа. То и другое – мерзость на службе мондиалистов. Между большевизмом и фашизмом действительно много общего. Правых и левых радикалов объединяет неприятие буржуазного мира, гностический порыв за пределы дозволенного Системой. Однако в XX веке либералы сумели поссорить радикалов между собой. Они использовали Гитлера, который был, по сути, буржуазным реакционером. Но ведь в нацистской партии были и настоящие социалисты: братья Отто и Грегор Штрассеры, командир штурмовых отрядов Эрнст Рэм и другие. Гитлер их преследовал, уничтожал. Национал-большевики первыми пострадали от гитлеризма! Один из основателей Итальянской коммунистической партии Николо Бомбаччи перешел потом на позиции фашизма, стал сторонником Муссолини, был секретарем Республиканской фашисткой партии Италии. Когда его расстреливали антифашистские партизаны, он вскинул руку в фашистском приветствии и крикнул: «Да здравствует социализм!». В общем, враги Системы справа и слева должны объединиться. Механического объединения правых и левых, конечно, не получится. Правые должны понять, что не бывает национального освобождения без социального, а левым следует осознать, что коммунизм имеет мистические корни, что он вытекает из древней гностической традиции. Национал-большевистская партия – именно такой симбиоз, органическое соединение радикального национализма и радикального социализма. НБП – не правая и не левая партия; НБП – партия нового типа, партия врагов Системы.

Дугин умел завоевывать внимание слушателя, правда, в его лексиконе было неоправданно много слов из философского словаря, университетские профессора говорят проще. Когда Дугин объяснял, в чем суть национал-большевизма, за его спиной, по стене полз таракан… Не знаю почему, но я запомнил это, наверное, это был какой-то знак.

Дугин подарил нам все номера евразийского обозрения «Элементы». В целом общение с идеологом НБП произвело на меня двоякое впечатление. С одной стороны, я был со многим согласен. На мысль, что революция – это не просто справедливое перераспределение прибавочного продукта, а иррациональный мистический акт, что социализм окутан флером тайны меня навел Жорж Сорель, французский синдикалист. Сорель в отличие от традиционных марксистов и анархистов полагал, что «человечество по своей природе не стремится к великому». «Наша настоящая природа, - доказывал французский синдикалист, - доказывает какое-то отвращение к шедеврам, против которых восстают ее самые низкие и самые сильные инстинкты». Все надежды он возлагал на боевитый пролетариат. «Насилие пролетариата, - утверждал Сорель, - не только обеспечивает грядущую революцию, но и представляет из себя единственное средство, которым европейские нации, отупевшие от гуманизма, располагают, чтобы вновь ощутить в себе прежнюю энергию». Именно пролетарское насилие, обладая высокими моральными ценностями, «несет спасение современному миру» («Размышления о насилии»). Сорелианская концепция далека от традиционного социализма, она гораздо ближе к доктрине раннего фашизма. Недаром Бенито Муссолини заявил: «Всем, чем я стал, я обязан Сорелю». С другой стороны, я понимал, что одно дело ссылаться в статьях на Сореля, чтобы показать неординарность своего видения социализма, совсем другое дело - объявить себя национал-большевиком.

С 1987 года я неоднократно менял идеологии и программы: был анархистом, троцкистом, просто революционным коммунистом, условно говоря – эсером. Но никто меня не считал ренегатом: ни анархисты, ни троцкисты, ни клиффисты. Потому что я все время оставался в русле антисталинского интернационального социализма. Переход на национал-большевистские позиции означал бы радикальный разрыв с той традицией, которой я принадлежал с 1987 года, отступничество. Я не был готов к тому, чтобы совершить этот шаг. Я понимал, что на мне лежит большая ответственность, мое превращение в «фашиста» будет использовано врагами, ведь я, не буду скромничать, был одним из тех, кто возродил традицию революционного социализма в СССР.

Мы договорились с Дугиным, что продолжим общение, может быть, даже наладим сотрудничество. Но это пока были только слова. Все же от Дугина и НБП, от «Элементов» и «Лимонки» исходил чуждый мне дух. На обложках «Элементов» - вавилонская блудница (олицетворение мондиализма), нордический юноша, а в «Лимонке» - восторг по поводу взятия Грозного российской армией. Мне понравился антиобывательский пыл «Лимонки», но все остальное… остальное порой читать было просто противно.

Но и быть прежним активистом я уже не мог. Нет, мы продолжали продавать газеты, я подготовил новый номер «Рабочей борьбы» со статьей, где доказывалось, что во второй мировой войне победила мировая буржуазия и сталинская бюрократия, а рабочий класс проиграл. Но все это делал как бы по инерции, без души, без огня, без энергии.

Первая мировая война превратила Муссолини из социалиста в фашиста. Первая война в Чечне сделала меня национал-большевиком. Я подрабатывал сторожем в контактной сети, на стипендию аспиранта, естественно, было не прожить. Помню, сижу вечером в кабинете начальника, смотрю телевизор, петербургский канал – показывают фильм одного питерского журналиста о боевых действиях в Грозном. Вот в кадре офицер, который был гидом журналиста. «А теперь мы должны перебежать из этого дома в соседний, и на этом наша экскурсия по чеченской столице закончится», - объясняет журналист. Они побежали: офицер впереди, журналист с камерой сзади. Вдруг выстрел, снайпер попадает в офицера, тот замертво падает, второй выстрел, раздается крик журналиста: «Ой, он меня убил!». Он падает вместе с камерой, камера снимает разбросанные кирпичи и как будто медленно угасает. Затем титр: «Это была последняя работа журналиста такого-то (не помню фамилию). Увиденное произвело на меня тяжелейшее впечатление: человек снял смерть – другого человека и свою. У меня ком застрял в горле. Но не успел закончиться этот фильм, как начался пошлейший французский эротический сериал. Я был в ярости, в бешенстве! Неужели они не понимают, что так нельзя! Люди умирают в Грозном, чеченцы и русские, умирают сейчас, убивают друг друга, а они показывают пошлые фильмы, чтобы мы расслабились. Они хотят, чтобы мы здесь смеялись и не о чем не думали, когда другие гибнут молодыми. Скоты! Из соседней комнаты послышался хохот - работяги смотрели сериал. Война в Чечне их не касается тоже. Их ничего не касается, им бы только глаза залить – быдло! Я с трудом сдержался, чтобы не ворваться к монтерам и не наорать на них.

Когда российские танки готовились войти в Ичкерию, мы с Янеком пошли на антивоенный митинг у Казанского собора, ораторы обличали российские нефтяные монополии, чьи аппетиты и привели к войне, выступали представители местной чеченской диаспоры, с одним из них, Зелимханом, я подружился через несколько лет при других обстоятельствах. Затем мы написали с Янеком текст заводского бюллетеня, в котором обличали античеченские милитаристские планы Кремля.

«Из-за событий в Чечне средства массовой информации, чтобы запугать обывателя опасностью террористических актов «фанатиков-мусульман, подняли вой о росте исламского фундаментализма, - писали мы. – В действительности ислам не более жестокая религия, чем любые другие. Подъем же религиозных чувств среди чеченского населения являет собой искаженное выражение чувства протеста против национального угнетения. Как говорил алжирский революционер Франц Фанон: «Наступлению колонизаторов на чадру колонизованный противопоставляет культ чадры»». Наша листовка-бюллетень заканчивалась лозунгами: «Российские войска – прочь от Чечни! Долой империалистический экспансионизм России! Рабочая солидарность в рабочей борьбе! Перманентная революция против перманентной бойни!» Кстати, это был последний ежемесячный заводской бюллетень, затем мы стали выпускать бюллетени для рабочих от случая к случаю.