Чтение онлайн

Я собираю вещи. Устала. У меня мало вещей, но на сборы мне требуется час. С собой два лишних утюга. (В следующее путешествие я решила взять два радио.)

В 13:00 я сажусь напротив ожидающей вечера пожилой женщины у входа в отель. Она просыпается и пытается открыть светло-голубые глаза.

Вход в отель прохладный. Яркий полуденный свет остается на улице 2 °Cентября.

— Кто ты?

— Я.

— Ты, конечно, ты, но что скрывается за тобой?

…

— Что ты делаешь в этом отеле, в который я то и дело вхожу и выхожу?

— Сижу.

— Вижу, что сидишь. Почему сидишь?

— Я здесь живу.

— Всю жизнь ты жила здесь?

…

— Ты никогда не работала?

— Работала.

— Муж?

— Умер в 1975-м.

— Дети?

— Мой единственный сын покончил с собой 23 января этого года. — Слова «покончил с собой» она произносит по-французски.

— Где?

— В Турине.

— Как?

— Задохнулся выхлопными газами своей машины.

— Почему?

— Из-за любви, — говорит она из глубины своих ста пятидесяти девяти лет.

— А я живу каждый день с новой любовью.

— Это хорошо.

Потом мы говорим о Париже и живописи. Я упоминаю дом Матисса, который видела в Ницце, и хочу сказать, что люблю Матисса больше Пикассо, но она опережает меня:

— Матисс — это Матисс, — произносит она мелодично. Великое имя.

Под навесом Нуто я переписываю фразу Беккета: «Слезы земли бесконечны. Когда один начинает плакать, где-то слезы другого иссякают». Я изменяю ее: «Истории земли бесконечны. Когда один заканчивает свой рассказ, где-то другой начинает. Самоубийства земли бесконечны. Когда один кончает с собой, где-то другой готовится к самоубийству. Когда один умирает, другой где-то рождается».

Прибывая на вокзал за несколько минут до 14:00, я понимаю, что увижу Орацио. Перед тем как поезд трогается, он целует меня. От волнения мышцы его лица дрожат. В этот момент я чувствую себя молодым человеком, который только начинает жить. Понимаю, что не только я каждый день начинаю новую жизнь. Молодые люди, которых я встречаю, замечая эту мою черту, стремятся к тайнам жизни и подходят ко мне, видя женщину, несущую в себе свое прошлое и начало в настоящем.

17 июля, 21:37.

Санто-Стефано-Бельбо, Альберго д’Анджело.

17–18 июля, 2:36.

Санто-Стефано-Бельбо.

По пути к дому Розы — мне нужно быть к одиннадцати утра — я боюсь своей тени, отраженной на ночной улице. Я боюсь. Боюсь самой себя. Но я знаю, как победить этот страх.

Вспоминаю детские годы в удушливых городках Анатолии: днем я неотступно следила за своей тенью. Еще один образ, возникший в Бельбо. Я вспоминаю те летние дни детства, когда окрестности окутывал яростный, убийственный свет. Свет этих тихих поселков, свет безмолвия. Он пугал меня. Те мгновения страха перед убийственной яркостью летнего света иногда возвращаются. В любом месте. В моменты, когда глубина тишины и бесконечность света подавляют и душат меня. В эти мгновения я умираю.

Самое прекрасное тепло, что я ощущаю, вот-вот закончится.

Этот день, когда я думала, что никогда не надышусь теплом, тоже теплый.

Два часа я лежу между сном и явью. В углу сада снова кричит какая-то птица. Сначала мне кажется, что это кричит женщина, но потом я узнаю птичий голос, который слышала три ночи подряд. Не курица, возможно, индюшка.

Я отказываюсь от попыток заснуть.

Сегодня я весь день без остановки говорила с Орацио, приехавшим из Турина, чтобы провести со мной субботу. В десять утра мы встретились на площади Умберто. Я рада, что он в Бельбо.

Прекрасная суббота. Меня ждет многое: юность, тепло, Нуто, виноградники, дом, где родился Павезе, неизведанная кожа Орацио, уютные кафе и добродушные люди этого поселка. Бытие снова вызывает радость. Сначала мы идем к бюсту Павезе, что стоит между начальной и средней школой. Его полное боли лицо снова передо мной. Я игнорирую школы — ненавижу их.

По дороге к Канелли, перед кладбищем, Орацио целует меня.

— Почему ты пошел за мной? — спрашиваю я. (Впервые задаю этот вопрос.) — В какой момент я тебе понравилась?

— В тот момент, когда мы стояли в номере триста пять.

— В какой части триста пятого? В передней комнате или в комнате-могиле?

— В той, где он покончил с собой. Ты так смотрела на ту деревянную кровать, где он умер, что я был вынужден пойти за тобой.

Такого ответа я не ожидала.

Позже, когда мы любили друг друга среди виноградников, было очень жарко. Под июльским солнцем, на склоне среди виноградников, на земле, его юное, еще не любившее тело не имело ничего общего с моим. Но разве не моя ненасытность, не моя переливающаяся через край жажда движет мной? Разве не мою непосильную чувствительность я отражаю в нелюбимых телах?

— Я первая женщина, с которой ты переспал? — И об этом я спрашиваю впервые.

— Вторая, — отвечает он. — В Калабрии я спал с девственницей.

(Почему в Калабрии, куда Павезе отправили в ссылку?)

Я обнимаю его и под солнцем удовлетворяю себя. Под бесконечным солнцем — юность, жизнь, самоубийство и жаркая смерть. Прекрасный финал под июльским солнцем Санто-Стефано-Бельбо.

Его тонкие губы говорят:

— У меня с тобой не получилось хорошо.

— Ты был великолепен, — отвечаю я. — Запомни: последний момент многих женщин — не внутри, а снаружи. Мужчина может вечно двигаться внутри женщины. Так он может пробудить в ней прекрасный образ мужской силы, но не тот желанный, короткий, смертельный, прекрасный момент. Возможно, это самая горькая сторона отношений мужчины и женщины. Женщина должна приблизиться к последнему моменту своим органом, чтобы вместе с твоим достичь его.

Позже, когда мы сидим с Нуто в тени дерева, он спрашивает:

— Вы познакомились в отеле «Рома»?

— Да, и мы любим друг друга, — отвечаю я.

— Это что-то новое, — говорит он.

— Это непостижимая современность, — говорю я.

На рассвете, без шести минут пять, начинается буря. В щели ставен свет молний бьет мне в лицо. Ужасно. Грохот неба среди этих холмов страшен. Совсем не как в больших городах. Небо ударяет в каждый холм и возносится, возносится… Как гром в моем детстве, которого я боялась. Те же поселки, та же природа, что и в детстве.