Путешествие на край жизни
Шрифт:
20 июня, 8:36.
Поезд только что отошел от вокзала Турина. Орацио в белой рубашке и темно-синих брюках остался на семнадцатом пути. Его глубокие черные глаза, тончайшие руки, хрупкое тело, тонкие губы застыли на семнадцатом пути. Затем он исчез в направлении отеля «Рома».
Я еду через пригороды Турина. Скоро начнутся кукурузные поля.
«Тот день, когда я остановился в кукурузных полях, прислушиваясь к шороху длинных тонких стеблей, тот день, когда ветви колыхались в воздухе, я вспомнил что-то. Что-то давно забытое. За полем, на склонах, поднимавшихся вверх, за полем — пустое, совершенно пустое небо».
Этот проклятый самый великий одиночка на земле. Как сильно я его люблю.
Вчера я стояла перед домом его сестры. Виа Корсо Пасколи, 9. Звонила в звонок Сини-Павезе несколько раз. Огромное здание с пятью входами. В новом районе города. Сотни окон, за которыми живут сотни семей, — это здание выглядит невыносимо. Особенно в ярком свете июльской жары. Мария, восемьдесят четыре года, живет здесь с дочерью. Дочь никогда не была замужем. Сначала ухаживала за отцом, теперь за матерью. Я думаю о романе Павезе «Одинокие женщины» [24] . Одни люди полны терпения, другие — нетерпения. Я из вторых. Рядом с этим унылым новым зданием я впервые радуюсь его самоубийству. Рада, что он не жил здесь, не переехал в эти новые районы города, не видел этих улиц, этих домов. Этих улиц и фасадов домов, пропитанных пугающе ярким светом. Зачем человеку терпеть такую жизнь? Зачем терпеть эту невыносимую тоску? Зачем терпеть этот яркий, вневременной свет? Зачем нести в себе тоску по самоубийству, рожденную вместе с ним?
24
Имеется в виду роман Павезе «La bella estate» («Прекрасное лето», 1949).
«Бог дал мне великие таланты. Кому-то он дал рак. Кого-то создал глупцом. Кого-то отправил к смерти в детстве. Где величие Бога — неясно. Вот пять тысяч лир для священника из Кастеллана. Пусть рассказывает свои истории, пусть сам их слушает. Надеюсь, он хотя бы верит в то, что рассказывает.
Берегите себя. Что до меня, я чувствую себя рыбой в куске льда».
Написав это письмо, он идет в редакцию газеты «Унита», где работает.
Для заметки о своей смерти он сам выбирает фотографию. Медленно подготовленное, годами прожитое самоубийство.
Главное кладбище.
Теперь я вижу, как неясный желтый свет, что я видела вечно, растягивается в размерах, равных километровым стенам кладбища. Ничто так не поражало меня. (Я еще не была в концлагерях.)
Образ, превосходящий мечты и воображение. За этими воротами — рай, как его определяет католическая вера? Тишина. Кроме меня, нет посетителей. На километровых стенах — маленькие, маленькие гробовые ниши. На каждой — фотография умершего. На каждой — ваза. В каждой вазе — разноцветные пластиковые цветы. Эти ниши, гробовые ниши, фотографии умерших, цветные пластиковые цветы тянутся вдоль стен кладбища, насколько хватает глаз, спускаясь вниз. Я не могу даже представить, что за концом кладбища дышит Турин. Я рада, что он не лежит между этими стенами, где я вижу нечто за гранью смерти. Его могила — во внутреннем дворе. Зеленый мрамор. За мрамором — красная роза. В мраморных вазах по краям могилы — нетленные искусственные гортензии. На его надгробии тоже есть фотография. Полное боли, хрупкое, мое любимое лицо. Но почему я думаю, что это кладбище, эти искусственные гортензии, этот тяжелый мрамор не сочетаются ни с его личностью, ни с его поэзией? Почему я хочу видеть его могилу только среди холмов Пьемонта, ближе к земле, слышащей шорох кукурузных полей, не превращенной в камень?
В продолжение дня я гуляю с Орацио по садам Валентино. Когда внезапно начинается дождь, мы укрываемся под крышей одного из казино. Я смотрю на эти маленькие постройки, на столы и стулья тех лет. Чуть дальше юноша читает книгу. Хотелось бы, чтобы это был Павезе, но он читает Ницше, «Заратустру».
Я смотрю на реку По сквозь меланхоличные ветви старых, тяжелых деревьев. Крупные капли дождя, падающие на воду, создают удивительное движение. После дождя мы идем по асфальтовой дорожке, соединяющей сады. Орацио держит меня за руку. От горячего асфальта поднимается пар. Мы прикасаемся руками к асфальту. Горячо.
— Здесь красиво, — говорит Орацио.
Позже, стоя на мосту Умберто, я вижу единственный не удушающий вид города.
Нет. Нет. Этот город построен не там, где нужно. Он должен был расти вдоль реки и подниматься к холмам. Ни у одного города нет архитектуры, так сильно наводящей на мысли о самоубийстве, толкающей к нему, как у Турина. Нет. Закрыт для гор. Закрыт для реки По. Закрыт для солнца. Закрыт для неба. Закрыт для дождя. Закрыт для звезд. Закрыт для ветров. Закрыт для всякой открытости и простора. Закрыт для дыхания. Спрятан за галереями, закрывающими всё небо. Галереи с мраморным полом, поддерживаемые тяжелыми каменными колоннами, с потолков которых свисают лампы, ведут к большим, пышным магазинам, к старым кафе с их стульями и столами, к площадям, где стоят пугающие статуи и большие каменные львы. На площадях нет людей. Серые и земляные штукатурки старых зданий всё темнеют, неся в своей тяжести невыносимость времени.
Я смотрю на лестницу первого дома, где он жил, на улице 20 Сентября. Внутренний двор едва пропускает слабый свет. Пустота, ведущая к этажам, тонет во тьме.
С противоположного тротуара я смотрю на его последний дом на Виа Ламармора, 35. Каждый вдох здесь повторяет его самоубийство. Из этого дома он пошел в отель «Рома». Каждая улица замкнута в себе. Каждое здание. Каждый камень. Каждый большой мраморный кусок тротуаров, идущих вдоль галерей, замкнут. Те, кто строил этот город, должно быть, были врагами природы, гор, солнца, облаков, серости сезонов, реки, неба, синевы, дождей, ласкающих порой ветров. Они превратили природу в камень. Заключили человека в созданное его руками. Большие деревянные двери вдоль галерей открываются в пугающие коридоры старых зданий. У этих зданий и бесконечных коридоров нет человеческого масштаба. И страх, страх, сотканный в этом городе, заканчивается на третьем этаже отеля «Рома». На этот этаж и сегодня поднимается тот же лифт, на котором он ехал к смерти. Выйдя из лифта, в темном, без света, коридоре ты доходишь до той комнаты. Открываешь дверь. Тайна просторной комнаты — комнаты самоубийства, с той же кроватью, — ждет тебя. Ты здесь, чтобы прожить его самоубийство? Ты поднимаешься и спускаешься на том же лифте.
Я должна уехать. Должна уехать. Должна уехать. Должна уехать. Должна уехать. Когда я уезжаю, я или поезд движемся через образы, города, деревни, кукурузные поля, горные хребты, вдоль берега озера, русла реки или серой морской глади, и незнакомые люди исчезают в противоположном направлении, отдаляясь от меня с каждым образом, только тогда я ухожу от конца жизни. От ее начала. Я должна уехать. В конце коридора, рядом с номером триста пять, в тайной комнате ждет самоубийство. Сады Валентино, ночи, одиночество, галереи, тяжелая зелень деревьев, длинные, бледные, желтые стены кладбища — здесь гаснет «Молодая луна». Маленький лифт, медленно поднимающийся, вся безнадежность, страсть к самоубийству заканчиваются там. Там одиночество растворяется в величайшем одиночестве. В ничем. И разве жизнь — не только ветер, не только небо, не только листья и не только ничто?
От переводчика
Уважаемые читатели, вы держите в руках новаторское произведение выдающейся турецкой писательницы Тезер Озлю, чьи камерные строки, отличающиеся глубоко личной и философской интонацией, неразрывно связаны с лучшими образцами европейской литературы и философии XX века и заняли особое место в современной турецкой и мировой литературе.
Творчество Тезер Озлю, пронизанное темами экзистенциального поиска, любви, одиночества и борьбы с внутренними конфликтами, получило широчайшее признание не только в Турции, но и во всём мире. Озлю часто называют одной из самых значимых молодых писательниц в европейской литературе конца XX века, а ее непростые произведения вдохновляют читателей искренностью и эмоциональной глубиной.
Критики нередко спорят о том, причислять ее произведения к модернизму либо к раннему постмодернизму. При этом многие считают произведения Тезер Озлю автобиографичными, но это не совсем так. «Автобиографический» подход дает исследователям некоторый путь для исследования ее творчества, но в то же время создает трудности для их интерпретации. С одной стороны, романы Тезер Озлю напоминают тексты позднего постмодерна, тот же «Стамбул» Орхана Памука, поскольку отождествляются у читателя с реальной жизнью автора. С другой стороны, только не рассматривая «воспоминания», «переживания» или «экзистенциальные муки» как подлинные, мы сможем по-настоящему воспринять мир, который она описывает, наш мир.
Некоторые элементы текстов Озлю намекают на постмодернизм: размытость границ автобиографии и художественного произведения (жанр, известный как автофикшн), интертекстуальные отсылки и фрагментарность повествования. В книге «Путешествие на край жизни», название которой отсылает нас к роману Селина, самого известного представителя «потерянного» поколения, «Путешествие на край ночи», мы видим переплетение жизни любимых писателей главной героини — симулякра автора с ее собственной жизнью.
Роман «Путешествие на край жизни», самое известное произведение Тезер Озлю, был написан изначально на немецком языке и назывался «Auf den Spuren eines Selbstmords» («В поисках самоубийства»). Книга еще в рукописи получила в 1982 году Марбургскую литературную премию, а затем была в значительной степени переписана автором и вышла в 1984 году на турецком языке под названием «Yasamin Ucuna Yolculuk» («Путешествие на край жизни»). Оригинальная рукопись на немецком языке была посмертно опубликована издательством Suhrkamp Verlag в 2024 году.