Чтение онлайн

От мысли, что он покончил с собой в этом отеле, я вздрагиваю. Ни в одном отеле коридоры не могут быть такими длинными. Как в «Замке» Кафки. Как в ночных кошмарах и сокровенных страхах. Коридоры, ведущие к концу жизни. Увидел бы их во сне — проснулся бы с криком. На каждом этаже они тянутся на километр. Темные. Использованные простыни свалены на пол.

В углах — запасные кровати.

В комнате, которую мне хотят дать, облупилась краска на потолке.

— Какая душная комната, — говорю я.

В куче использованных простыней я вижу тело, много тел самоубийц.

Выхожу на улицу побродить по бульварам. По бульварам, полным света и летних людей. Мой страх проходит.

Таща за собой чемодан, я задумываюсь о погружении в глубины города. Кафе полны. Чемодан катится с шумом. Люди в ночи мельком смотрят на источник шума. Мне всё равно. Ищу отель, где не душно, и чувствую, что удаляюсь от самоубийства Павезе. Теперь я живу на улицах его ночей и думаю, в каком кафе он чаще всего сидел и писал.

Молодой парень за стойкой отеля «Рома», работающий в издательстве «Эйнауди», более чуток к Павезе, чем те, с кем он делил комнату.

— Он был пессимистичным писателем, — говорит он.

— Писательство рождается из пессимизма, — отвечаю я.

Мы садимся в лифт, напоминающий вертикально стоящий гроб, возносящийся в темноту. Лифт размером с гроб. Но для более крупного тела, чем у Павезе. Сегодня я пишу эти строки на бетонной крыше мастерской Нуто и понимаю, что Павезе искал и нашел этот гроб, чтобы отправиться к смерти. В последний путь. К самоубийству. Нет лифта более закрытого, более темного, более подходящего для пути к смерти. Самоубийство Павезе отражено не только в его рассказах, стихах и дневнике, но и в его окружении, бульварах, улицах, по которым он ходил, тротуарах, вокзале Турина, площади перед ним, названии отеля, где он покончил с собой, его коридорах, лифте и комнате. Как он целиком жил Турином и родным Бельбо, чувствуя их, так и самоубийство он долго готовил, испытывал и переживал в этих темных, кошмарных, пугающих, мистических местах. Бельбо лишен образов, ведущих к смерти. Это открытый поселок. Поэтому Павезе часто приезжал сюда перед смертью. Его сподвижник по писательству, друг-плотник Нуто, в Бельбо. До сих пор. Через шестьдесят три минуты он снова откроет деревянные двери мастерской, за которыми продолжает жить как продолжение Чезаре Павезе. Можно сказать, что часть Павезе живет здесь или что часть Нуто покончила с собой.

Отель «Рома» — прямо напротив вокзала, с которого Павезе отправлялся во многие путешествия. Или возвращался из всех. В Канелли, в Рим или в ссылку в Калабрию. Площадь называется Сан-Феличе — «счастье». Вернувшись из ссылки с надеждой, что «женщина с хриплым голосом» выйдет за него замуж, он узнал, возможно на этой площади, что она вышла за другого. Упал на землю на площади Сан-Феличе. Я могла бы всю ночь бродить по улицам. Это, возможно, облегчило бы первую ночь в Турине. Самоубийство Павезе сильно влияет на меня в этом городе. Воздух кажется пугающим, облик города — меланхоличным. В городе есть скрытая сила. Сила, в которой прячется вероятность самоубийства и тяга к нему.

Когда два молодых человека подходят ко мне, я уже устала. Не знаю, куда идти. Первое впечатление — они чужды жизни и довольствуются бессмысленной болтовней.

Один из них продолжает толкать мой чемодан, и около 23:30 на улице 2 °Cентября я снимаю номер в отеле «Венеция».

У входа в отель сидит и то ли дремлет, то ли не дремлет маленькая, бледная женщина неопределенного возраста.

Напротив отеля, в котором Павезе останавливался в Бельбо, называя его «Альберго д’Анджело», есть еще один отель, тоже «Рома». Он много раз поднимался в лифте отеля «Рома» и, должно быть, сравнивал его с гробом. Коридоры отеля «Рома» еще более длинные, темные и душные, чем в отеле «Болонья». Эти коридоры — узкие, одинокие, полные боли, беспощадные, отрезающие путь назад от смерти. Комната триста пять, где он покончил с собой, — последняя в этом коридоре самоубийства. Окно выходит на площадь Сан-Феличе.

13:24. Я перехожу в тень. Пью воду, нагретую солнцем почти до шестидесяти градусов. Скамья, на которой я сижу, — из детства Нуто. Павезе, должно быть, тоже сидел на ней. Нуто — единственный, кто сохраняет окружение таким, как есть. И сам он такой же. Спускаясь с крыши и проходя короткий путь под виноградом, я говорю себе: «Ты не только Грушенька из „Родиона Раскольникова“ [19] Достоевского, образ которой ты примеряешь на себя, ты одержима, одержима».

Я иду в комнату триста пять. Впереди — парень со стойки администратора. Тонкий, милый юноша. Такой хрупкий, что, кажется, тронь — сломается. Это обычная комната. В ней ни свежо, ни душно. Ни большая, ни маленькая. Ни темная, ни светлая. Ни живая, ни мертвая. Не пахнет ни смертью, ни самоубийством. Такая комната. Она даже забирает страхи, вызванные коридором. Я не слишком впечатлена. Мне сказали, что комнату обновили. Нет в ней следов последнего дня жизни Павезе. Открывая еще одну дверь, я жду, что увижу ванную или шкаф. Мы входим в темное пространство. Ставни закрыты. В темноте я ощущаю тесноту. Не только тесноту. Я ощущаю самоубийство. Расстояние между нами исчезает. Его самоубийство окутывает мое существование. Всё мое время и всю вневременность. Его ставшее вечным самоубийство окутывает меня. Будь я одна, я бы рухнула. Легла бы на эту кровать. Закричала. Заплакала. Вот она, смерть. Все ее виды. Эта комната — гроб. Скрытая могила рядом с комнатой триста пять отеля «Рома».

Та самая деревянная кровать, которую я, кажется, видела на фотографии. Кровать, на которой нашли тело Павезе в одежде. В то время, когда я пыталась в пшеничных полях разглядеть целый мир…

В комнате остались вещи из того дня: деревянный шкаф с четырьмя ящиками, маленький комод и стул. Их сохранность наполняет меня его последним вечером. Потолок, пол и стены обновлены, но в то время из-за них, должно быть, было совсем душно. Дверь за кроватью ведет в ванную.

— Эту комнату тоже сдают постояльцам?

— Она включена в номер триста пять. Никто не думает, что здесь Павезе покончил с собой. RAI снимал фильм. Редко кто сюда приезжает. Я работаю в отеле четыре года. Вы первая, кому я показал эту комнату.

Павезе, должно быть, приходил в эту скрытую могилу комнаты триста пять раньше. Не только чтобы умереть, но и чтобы подготовиться к смерти. Эти места долго обдумывались и переживались: площадь Сан-Феличе, отель «Ром», лифт, коридор, номер триста пять с его скрытой могилой — самоубийство, долго жившее и готовившееся одинокими теплыми летними вечерами Турина. Летними вечерами этого убийственного города.

Спускаюсь в подземный переход, внезапно рядом со мной оказывается служащий отеля:

— Я ушел на обеденный перерыв.

Я рада видеть юношу, который вошел со мной в комнату смерти. Он помогает мне купить билет на поезд до Санто-Стефано-Бельбо. Среди сотен вариантов отправления и прибытия он находит, что мне нужно ехать в 14:00 с первого пути. Я вне этого дня. Не воспринимаю. Затем он идет со мной к отелю «Венеция». Я чувствую его юность и живость. В моей мертвенности. У него несколько седых волос. Они идут его юному лицу. В июльской жаре, в затихшем городе я будто иду рядом с Чезаре Павезе.