Чтение онлайн

Сегодня пятница. 8:45. Я в Санто-Стефано-Бельбо. Сижу на бетонной крыше мастерской Нуто. Как и более шестидесяти лет назад, этим утром, в 8:30, Нуто открыл дверь своей мастерской. Первый замок он провернул шесть раз. В этой части мастерской навалены старые часы. Соседняя комната — та, где живет Нуто. На одной стене висит его портрет, напротив — портрет Павезе. Я там, где должна быть.

На книжных полках под портретом Павезе выстроены все его книги. Его герои, жаждущие самоубийства, его одинокие люди — все здесь. Его Турин, его Пьемонт — здесь. Окруженные моим одиночеством. Окруженные одиночеством Нуто.

Передо мной большой сад с молодыми саженцами. Он возвращает меня к яблоневым садам детства.

Я пытаюсь определить породы деревьев, растущих в свежей зелени. Не получается. Но этот сад напоминает яблоневые сады моего детства. Уносит меня в те дни, когда я находила на земле яблоки и сразу съедала, а по вечерам злилась, когда мать сажала нас с братьями к себе на колени и принималась чистить яблоки.

Тогда я, еще совсем малышка, злилась, что мать не чистит груши, а всё время только яблоки. Когда отец спрашивал, кого я люблю больше — его или грушу, я отвечала:

— Конечно, грушу.

Мой внутренний ребенок считал, что у груши есть вкус, а у отца не может быть такого вкуса. Отец же злился, будто он ребенок, а я его отец. Он переставал меня любить и гладить. «Какой же он ребенок, мой отец», — думала маленькая я.

Кожура яблок, которые чистила мать, падала перед ней в кучу. Теперь здесь, на высоте трех метров, глядя на окружающие меня горные хребты, фруктовые сады, кукурузные поля, на виноградники, поднимающиеся к другим холмам Бельбо, я определяю самое яркое воспоминание детства. Поднявшись на крышу Нуто, я вижу, что она обвита плющом, как балкон моего дома в Стамбуле с видом на Босфор и склон, ведущий к моим холмам.

Тусклые образы детства обретают четкость: те же холмы, тот же запах растений, те же деревья, травы, виноградники, тот же свет. Там, в окрестностях Измира, глядя на Эгейское море, среди горных хребтов, мои детские страхи окружали те же образы, что и здесь, в Бельбо.

Как мы договорились вчера, ровно в 8:30 Нуто проехал мимо на своей машине, и я написала: «Может, я приехала в Санто-Стефано-Бельбо, чтобы избавиться от жизни в литературе. До прибытия сюда я думала, что жизнь сильнее слова, и не хотела упустить ничего в жизни. Но я не могла вырваться из жизни внутри литературы, и это противоречие терзало меня».

Много лет назад, читая в Стамбуле роман Павезе «Новая луна» [18] , я не могла представить, что найду Нуто живым, а тем более сяду в его Fiat 126 с номером CN 31 5238. Здесь я постигаю, что литература — более живое явление, чем жизнь, и рождается, переливаясь через ее края.

В Санто-Стефано-Бельбо я понимаю, почему у меня было столько связей с мужчинами. Я боялась остаться одна в своей безграничности и нуждалась в границах другого человека. Но теперь, в своей безграничности, я воспринимаю жизнь глубже, чем когда-либо, и решаю больше не бояться. Нести бремя самой себя легче, чем нести бремя других.

Перед тем как поезд входит на вокзал Турина, продавец приходит снова. Он уже снял рабочий фартук. Тщательно причесал седые волосы.

Мы одного возраста. Он называет себя пожилым, я — человеком без возраста.

Чтобы понравиться мне, он щедро надушился. Зная, что с женщинами ему не везет, он всё равно не может удержаться от попыток. Принес банку пива Peroni.

Нуто сидит в тени плюща, читает газету. Я хочу пить. Нуто встает, идет передо мной. Мы входим в мастерскую, затем в ту часть, где стоит его верстак. В темном проходе, ведущем к лестнице на верхний этаж, — груда старых газет. В четвертой комнате, без окон, Нуто хранит всё, что накопилось за более чем сто лет. Пустые бутылки из-под красного вина, которое пил Павезе, наверняка тоже здесь.

Я понимаю, что литературу создают люди вроде Нуто и они же ее хранят.

Он качает воду ручным насосом. Ледяная родниковая вода течет в заросший сорняками сад за мастерской.

— Пей медленно, — велит он.

Мудрость Нуто — это мудрость, основанная на разуме и естественности, созревшая с годами. Он моет бутылку, которую паук щедро оплел паутиной.

Дает мне воду и стакан.

Мы мельком просматриваем газету. Война Израиля с Палестиной продолжается. Немцы в Киле спустили на воду новый катер. В газете его фото. Собака Нуто, восьмилетняя Бийола, больше не лает, когда я прохожу мимо.

Думаю, что в интеллектуальной работе Павезе Нуто представлялся ремесленником, и, возможно, поэтому Павезе назвал свой дневник «Ремесло жить».

Продавец наливает пиво в два пластиковых стакана.

— С пеной или без? — спрашивает он.

Он ведет себя как официант в ресторане своего дяди. С женщиной, которую хочет соблазнить.

Мы чокаемся. Неслышно, из-за того что стаканы пластиковые. Из-за его неудач с женщинами мне его жалко. Даже стаканы не издают звуков, соприкасаясь. Какой безнадежный человек. Он нервно смотрит в окно, не решаясь взглянуть в лицо женщине, которую пригласил на ужин.

Я сказала, что хочу номер в отеле с радио, и он показывает на свой радиоприемник:

— Grundig. Купил в Германии.

Когда он спрашивает, как меня зовут, и узнаёт, откуда я, говорит самую умную вещь, что я слышала:

— Значит, вы знаете еще один язык.

И добавляет:

— Я тоже много путешествовал.

А потом:

— Весь мир ест макароны и пиццу. В Копенгагене, в Лондоне.

Он тащит мой чемодан до вестибюля вокзала, надеясь хоть на пару часов забыть о своих неудачах с женщинами и одиночестве.

На следующий день он просит подождать, пока ему не пришлют список напитков, которые он будет продавать в поезде. На этот раз в рейсе Турин — Венеция.

В Венеции он живет с родней, где всё бесплатно, но у него нет женщины. Мне не жаль его. Те, кто понял, как распространить по всему миру макароны, должны понимать и то, что ответственность за свое одиночество несут они сами.

С листком заказов в одной руке и белой сумкой с радио — в другой он исчезает в толпе, и я тут же убегаю. Одиночество в его глазах достигло болезненных масштабов.

Выйдя с вокзала и перейдя дорогу, я сразу узнаю бульвар по описаниям Павезе. Наверняка, это та самая аллея, по которой он чаще всего гулял в Турине.

Будто мы встретимся в угловом кафе и отбросим каждый свое одиночество. Тогда, в Стамбуле, читая его книги, я ожидала увидеть город, пышный, как все европейские столицы, с бульварами и площадями, как Триест. А Турин с первой секунды показался пугающим, гнетущим, омрачающим, таким и остался. Может, потому что Павезе покончил с собой здесь, я теперь рисую эту устрашающую картину. Правда, тогда, встречаясь с его миром, его маленькими радостями, жизненной болью и тягой к смерти, я уже знала, что он убил себя в этом городе. С этими мыслями я перехожу дорогу и останавливаюсь у стойки регистрации отеля «Болонья».