Чтение онлайн

Во время моего двухдневного пребывания среди наполовину цивилизованных,

т. е. наполовину оседлых, туркмен больше всего меня поразило, какое

отвращение питают эти кочевники ко всему, что именуется 'дом' или

'правительство'. Несмотря на *[93]* то что они уже несколько столетий живут

рядом с узбеками, они ненавидят их традиции и обычаи, избегают общения с

ними, и, хотя родственны по происхождению и языку, узбек в их глазах такой

же чужак, как для нас готтентот.

Немного отдохнув, мы продолжили путь к столице. Мы миновали Газават,

где как раз была еженедельная ярмарка, и нашему взору впервые предстала

жизнь хивинцев; переночевали мы на лугу перед Шейхлар Калеси, где я

познакомился с самыми большими и с самыми нахальными комарами в моей жизни.

Всю ночь они мучали верблюдов и путников, и я был не в самом лучшем

настроении, когда утром, после того как провел ночь, не сомкнув глаз,

садился на своего верблюда. По счастью, муки бессонницы вскоре были забыты

под впечатлением прекрасней-шей весенней природы, которая при приближении к

Хиве стано-вилась все пышнее. Раньше я думал, что Хива показалась мне такой

прекрасной по контрасту с пустыней, чей страшный образ еще стоял у меня

перед глазами. Но даже сегодня, после того как я вновь увидел прелестнейшие

уголки Европы, я по-прежнему нахожу прекрасными окрестности Хивы с ее

маленькими, похо-жими на замки, ховли, (Ховли, т.е. буквально 'луч', здесь

употребляется в значении нашего слова 'двор'. В ховли находятся юрты,

конюшни, хранилища для фруктов и другие помещения, относящиеся к жилью

узбека (сельского жителя)^54 .) затененными высокими тополями, с ее

красивыми лугами и полями. Если бы поэты Востока настраи-вали свои лиры

здесь, то они бы нашли более достойный материал, чем в ужасно пустынной

Персии.

И сама столица Хива, высящаяся среди этих садов, с купо-лами и башнями,

производит издали весьма приятное впечат-ление. Характерно, что узкая полоса

Мервской Великой песчаной пустыни находится в получасе ходьбы от города, еще

раз подчеркивая резкий контраст между жизнью и смертью. Этот песчаный язык

известен под названием Тюесичти, и, когда мы были уже у городских ворот, мы

еще видели песчаные холмы.

Какие чувства я испытывал 3 июня у ворот Хивы, читатель может себе

представить, когда подумает об опасности, которой я подвергался из-за любого

подозрения, вызванного европей-скими чертами моего лица, сразу бросавшимися

в глаза. Я очень хорошо знал, что хивинский хан, чью жестокость не одобряли

даже татары, при таком подозрении поступил бы намного строже, чем туркмены.

Я слышал, что хан всех подозрительных чужеземцев отдавал в рабство, что он

совсем недавно проделал это с одним индусом якобы княжеского происхождения,

и тому отныне суждено наравне с другими рабами таскать повозки с пушками. В

глубине души я был взволнован, но мне совсем не было страшно. Я был закален

постоянной опасностью; смерть, которая легко могла стать следствием моих

приключений, уже три месяца маячила у меня перед глазами, и, вместо того

чтобы дрожать, я даже в самые трудные моменты думал о том, как* [94]

*обмануть бдительность суеверного тирана. По дороге я собрал точные сведения

обо всех знатных хивинцах, живших в Констан-тинополе. Чаще всего мне

называли некоего Шюкрулла-бая, который в течение 10 лет был посланником при

дворе султана. Я тоже смутно припоминал, что много раз видел его в доме

Али-паши, теперешнего министра иностранных дел. Этот Шюкрулла-бай, думал я,

знает Стамбул и его язык, дела и нравы; и хочет он того или нет, я должен

навязать ему мое прошлое знакомство с ним, а так как в роли стамбульца я

могу обмануть даже самих стамбульцев, бывший посол хивинского хана не сможет

меня разоблачить и должен будет служить моим инте-ресам.

У ворот нас уже ожидали несколько хивинцев, протянувших нам хлеб и

сухие фрукты. Уже много лет в Хиву не прибывало такой большой группы хаджи,

все глядели на нас с удивлением, и возгласы "Аман эсен гельдиниз!" ("С

благополучным при-бытием!"), "Йа Шахбазим! Йа Арсланим!" ("О мой сокол! О

мой лев!") неслись к нам со всех сторон. При въезде на базар Хаджи Билал

затянул телькин, напряг свой голос и я; он звучал громче всех, и я был

искренне тронут, когда люди целовали мне руки и ноги, даже свисающие

лохмотья моей одежды с таким благо-говением, словно я настоящий святой и

только что сошел с небес. По здешнему обычаю мы остановились в

караван-сарае, который служил одновременно и таможней, где прибывшие люди и

грузы подвергались строгому осмотру, причем, конечно, сведения, со-общаемые

предводителем каравана, значили больше всего. Должность главного таможенника

в Хиве занимает первый мехрем (своего рода камергер и доверенное лицо хана);

не успел он задать нашему керванбаши обычные вопросы, как афганец пробрался

вперед и громко крикнул: "Мы привели в Хиву трех интересных четвероногих и

одного не менее интересного дву-ногого". Первый намек относился к еще не

виданным в Хиве буйволам, а так как второй указывал на меня, то

неудивительно, что множество глаз тут же обратилось в мою сторону, и вскоре

я расслышал произнесенные шепотом слова: "Джансиз (Исковерканное арабское

слово "джасус".) (шпион), френги и урус (русский)". Я сделал усилие, чтобы

не покраснеть, и уже намеревался выйти из толпы, как меня остановил мехрем и

в крайне невежливых выражениях высказал намерение до-просить меня. Только я

собрался ответить, как Хиджи Салих, чей вид внушал почтение, подошел к нам

и, не зная о случившемся, представил меня допрашивающему в самых лестных