Чтение онлайн

которому вторил эмир, не дожидаясь разрешения, сел рядом с повелителем. Мое

смелое поведение, вполне соответствовав-шее, впрочем, званию дервиша,

удивило эмира. Я давно разучил-ся краснеть и потому спокойно выдержал

пристальный взгляд эмира, который хотел, очевидно, смутить меня.

– Хаджи, ты, как я слышал, приехал из Рума для того, чтобы посетить

могилу Баха ад-Дина и других святых Туркестана.

– Да, таксир (мой повелитель), но вместе с тем и для того, чтобы

насладиться созерцанием твоей благословенной красоты (джемали мубарек -

обычное выражение вежливости).

– Странно! И у тебя не было никакой другой цели? Ведь ты прибыл сюда из

столь дальних краев.

– Нет, таксир! С давних времен моим самым горячим жела-нием было увидеть

благородную Бухару и чарующий Самарканд, по священной земле которых, как

справедливо замечает шейх Джелал, следовало бы скорее ходить на голове, а не

на ногах. Впрочем, у меня нет никаких других занятий, и уже давно я стал

джихангеште (странствующим по миру) и перехожу с места на место.

– Как? Ты - со своей хромой ногой - джихангеште? Просто поразительно.

– Таксир, я - твоя жертва (равносильно нашему "извини").* [168] *Твой

прославленный предок (Тимур, от которого ложно выводят свое происхождение

нынешние бухарс-кие эмиры, был, как известно, хром, поэтому враги называли

его Тимур - ленк (Тамерлан), хромой Тимур.) страдал тем же недостатком, а

ведь он был джихангир (победитель мира).

Этот ответ пришелся эмиру по душе, он стал расспрашивать меня о

путешествии и о том, как мне понравились Бухара и Самарканд. Мои замечания,

которые я все время старался расцвечивать персидскими стихами и изречениями

из Корана произвели на него хорошее впечатление, потому что он сам мулла и

недурно знает арабский язык. Он велел выдать мне серпан (одеяние)

(Собственно сер-та-пай, т.е. "с головы до ног", одеяние, состоящее из

тюрбана, верхнего платья, пояса и сапог.) и 30 тенге, а при прощании

приказал еще раз навестить его в Бухаре. Получив эмирский подарок, я как

сумасшедший кинулся к своим друзьям, которые не меньше меня радовались моему

счастью. Как мне передали, - вероятно, так оно и было, - Рахмет Би

представил обо мне двусмысленное до-несение, поэтому эмир принял меня

недоверчиво. Перемене его мнения я всецело обязан исключительно гибкости

своего языка. В этом случае вполне оправдала себя латинская пословица: "Quot

linguas calles, tot homines vales"^105 .

После этого спектакля друзья посоветовали мне спешно уехать из

Самарканда и, не останавливаясь даже в Карши, как можно скорее перебраться

на другой берег Оксуса, где у госте-приимных туркмен-эрсари я смогу

дождаться прибытия кара-вана, идущего в Герат. Пробил час прощания;

чувствую, что перо мое не в силах достоверно передать читателю мучительную

сцену расставания с моими благородными друзьями, которые были расстроены не

меньше меня. Шесть месяцев мы делили ве-личайшие опасности, которыми нам

угрожали пустыни, раз-бойники и стихии; неудивительно, что исчезла всякая

разница в положении, возрасте и национальности и мы стали считать себя одной

семьей. Разлука означала в наших глазах смерть; да и могло ли быть иначе в

этих краях, где снова увидеться друг с другом почти невозможно? У меня

сердце готово было разор-ваться при мысли, что этим людям, моим лучшим

друзьям на свете, которым я обязан своей жизнью, я не могу раскрыть свое

инкогнито и принужден их обманывать. Я проложил путь к этому, хотел

попытаться, но религиозный фанатизм, встречаю-щийся еще даже в просвещенной

Европе, имеет страшное влияние на мусульман. Мое признание в поступке,

который по законам Мухаммеда считается смертным грехом, (Меня, как муртада,

т.е. изменника, закидали бы камнями до смерти.) может быть, и не разорвало

бы сразу все узы дружбы; но каким горьким, каким ужасно горьким было бы

разочарование для искренне рели-гиозного Хаджи Салиха!

Передав меня пилигримам, вместе с которыми я должен был добираться до

Мекки, и отрекомендовав как можно лучше, как *[169] *брата или сына, мои

спутники проводили меня после заката солнца до городских ворот, где нас

дожидались повозки, нанятые моими новыми спутниками до Карши. Я плакал, как

ребенок, когда, вырвавшись из последних объятий, занял свое место в повозке;

мои друзья тоже заливались слезами, и еще долго они стояли на том же месте,

воздев руки к небу, испрашивая мне для долгого пути благословение Аллаха. Я

несколько раз обора-чивался, но вскоре они исчезли, и я видел только купола

Самар-канда в матовом свете восходящей луны.

*XIII*

*От Самарканда до Карши через пустыню.
– Кочевники. - Карши, древний

Нахшеб.
– Торговля и мануфактура.
– Керки.
– Оксус.
– Автора обвиняют в том,

что он беглый раб.
– Туркмены-эрсари.
– Мазари-Шериф. - Балх. - Автор

присоединяется к каравану из Бухары.
– Рабство.
– Сейид.
– Андхой.
– Екетут.

– Хайрабад.
– Меймене.
– Аккале.*

Не буду знакомить читателя с моими новыми спутниками, происходившими из

Оша, Маргелана и Намангана (Кокандское ханство). Они были для меня совсем не

то, что мои добрые друзья, и вскоре я расстался с ними. Тем более я

привязался к молодому мулле из Кунграда, который ехал с нами до Самарканда и

оттуда надеялся дойти со мной до Мекки. Это был добродушный молодой человек,

такой же бедный, как и я; он считал меня своим учителем и старался всячески