Чтение онлайн

Накануне Святой Пасхи мой хозяин Гаубензакк сопроводил меня в своей повозке на полпути до Тифлиса, то есть до поста Коди, где я взял лошадей.

Мы переехали через Колагири, положение которой мне показалось еще более странным, чем в первый раз, теперь, когда я давеча посетил лавные стены Шамшуильде. Храм, выходящий пенящимся из темной бездны серой или черной лавы с руинами церквей и домов, рассеянными по всем скальным складкам, в высшей степени контрастирует со столь плодородной равниной Борчало, покрытой деревнями, а особенно с самой крепостью Колагири, возникающей из ослепительной белизны на темном склоне.

Развернувшись на юго-запад, я имел обратную сторону вида, великолепие которого меня поразило в предшествующий день в долине Поладаури; она широко открывалась со своими руинами замков – среди них по-особенному примечательны развалины Джамбалы (129) , причудливо расположенные на двух обособленных пиках из желтоватого порфира и связанные длинной стеной. Эта группа скал заполняет угол слияния Паладаури с Джавалой. На самых краях Поладаури выше Джамбалы появляются руины другого замка Датлехаче или Болниса, столь же живописного, сколь и первый.

За Колагири, желая достичь берегов Алгета, избежав большого объезда, мы поднялись на отливку лавы, как и в Армении, напоминающей разобранную стену, ощетинившуюся разломанными блоками. Здесь часто встречаются куски черного обсидиана, прозванные в народе верблюжьим глазом и рассеянные по всему пространству.

Мы перешли Алгет вброд выше разрушенного моста и вскоре достигли Коди, оставив далеко слева каменистую долину Алгета, а в горловине, орошаемой ручьем, третью колонию Элизабет-таль, четвертое поселение страны по уровню благосостояния и преимуществ почвы. Она находится на равном расстоянии на восток от Большого и Малого Энагета.

Глядя на хорошую почтовую карту, можно заметить, что дорога от Коди к мосту Дебеды выводит на большой объезд, вместо того, чтобы идти прямо через равнину; что удивляет, и тем не менее этот путь мотивирован уважительными причинами: нижняя равнина, обрамляющая Куру, столь жаркая и настолько наполненная комарами в летний период, что ее невозможно пересечь; вот почему следовало объезжать ее по высотам, чтобы хорошо выглядеть. Все Татары, проводящие здесь зиму, летом удаляются на горы: на каждую деревню с трудом можно найти одного или двух жителей, которые их охраняют.

Я повстречался в Коди с сыном князя Тарку или Шамхала, ехавшего в Тифлис, чтобы поздравить графа Розена с праздником Святой Пасхи. Я узнал одного из ямщиков, столь мало обходительного в Муганли, который его привез и состроил кислую физиономию, поскольку Его Высочество не проявили щедрости и ничего ему не дали. Я не держал на него зла: «Возьми вот на Пасху, – сказал я ему, – но в будущем будь более услужливым к бедным иностранцам».

Пройдя Коди, мы сошли в низину или на очень необычную вулканическую окружность, склоны которой очень крутые и понижаются немного только на юг, где поднимается над осыпью обособленный конус. Стены этого обширного кратера мне показались состоящими лишь из пепла и шлака всех цветов. В глубине окружности находится озеро без стока и насыщенное солью Глаубера. Мы вышли из окружности, взобравшись на порфировое плато, скальные породы которой напоминают те, что расположены по соседству с Тифлисскими ваннами.

Я покинул эти огненные скалы, прибыв в Соганлуги; оттуда я поднимался вдоль берегов Куры, стесненных скалами из черного сланца, и я, наконец, приехал в Тифлис, благословляя Бога за то, что он вернул меня сюда, по крайней мере, живым, если не в добром здравии. Усталости моего долгого странствия и вынужденные посты, мной перенесенные, подорвали мое здоровье больше, чем я думал, прибыв в Катариненфельд. Сочная немецкая кухня, салаты с беконом, омлеты с салом, ветчина, жаркое и пр. пришли на смену столь простому и легкому татарскому плову; мой желудок оказался не готов к этим угощениям, и когда я приехал в Тифлис, то дрожал всеми конечностями и задыхался от приступов лихорадки третьей степени. На мое несчастье добрый Зальцман не смог меня поселить; однако он мне уступил маленький угол в прихожей, где я ожидал конец своего первого приступа, будучи сильно опечаленным и не зная, где мне обрести пристанище. Все еще шатаясь, ближе к вечеру я покинул тяжелый войлочный ковер, служивший мне постелью, чтобы выйти на галерею подышать свежим воздухом и подкрепиться; я с беспокойством смотрел на просторную панораму Тифлиса, где я с таким трудом нашел жилье, когда два всадника, проезжающие перед воротами, останавливаются при виде меня. «Как, это вы, благословен Господь!» – «Да, это я, я прибыл и только что перенес приступ лихорадки: хуже того, я не знаю, где мне найти кров» – «Как, благой Бог! Почему вы мне не сказали? Поспешите быть у меня; у меня больше места, чем вам нужно. Я увеличил свое жилище со времени вашего отъезда; за вами будут хорошо ухаживать; вот дрожки, которые приедут – пользуйтесь ими. Я присоединюсь к вам: я сам был болен с вашего отъезда и намерен пройди курс лечения, предписанный моим врачом». Этим щедрым человеком, пришедшим мне на помощь, являлся один из моих соотечественников из Санкт-Галлена господин Карл Мейер, молодой интеллигентный человек, столь же усердный в делах, приведших его в Тифлис, сколь услужливый и хороший друг. Я желаю, чтобы он прочел эти строки, признав в них чувство благодарности, их продиктовавшее; но, увы, молодой человек покоится в могиле, став жертвой своего усердия и своей смелости.

После двадцати дней лихорадки и выздоровления я счел себя достаточно крепким, чтобы предпринять путешествие по Кахетии в компании с господином Карлом Мейером, который собирался исследовать источник торговли шелком и как можно обменять его на товары из Европы или получить за наличные тюки шелка.

Мы вызвали из немецкой колонии Александердорф, находящейся в 7 верстах от Тифлиса, кучера со своей повозкой, покрытой холщовой тканью, своего рода шатром, в котором мы защищены от дождя и солнца. Мы отправились в свою поездку на два дня, и нам довелось ночевать в первый день в 40 верстах от Тифлиса в немецкой колонии Мариенфельд, построенной на канале, отведенном от Иёра.

Едва достигнув окраинной части Авлабара, господствующей над долиной Куры, мы оказались на вершине плато, отделяющего Тифлис от долины Иёра (1) . Основание почвы состоит из глинистого сланца, переслоенного с песчаником, совершенно подобном тому, что я описал в горах Ахалцихе и в долине Барджома; то что в сочетании с направлением гряды доказывает следующее: череда холмов Тифлиса не что иное, как продолжение гряды Ахалцихе, представляющая те же самые феномены, расколотые и поднятые порфиром сланец и песчаник.

Эти самые древние и предположительно меловые образования покрыты обширной грудой пудингов, спрятанных под слоем растительной почвы.

Эти пудинги являются местным произведением третичной эпохи и пребывают на входе горловин, благодаря которым Арагви и Иёр, отягощенные булыжниками и другими обломками, низвергались с Кавказа в течение эпохи, когда гряда гор была длинным островом между двумя рукавами моря. Эти пудинги, как я уже имел случай отметить, уменьшаются в объеме по мере удаления от пункта, куда впадали древние реки. Наиболее крупные и большие груды располагаются в окрестностях Мцхеты (2) .

Однако почва слегка волнистая. На полпути от Мариенфельда мы спускаемся в неглубокий тальвег Марткобы, речки, стесненной песчаником, покрытым пудингами.

Вблизи Марткоби, между Иёром и Курой, говорят, находится маленькое соленое озеро, из которого добывается в самые жаркие дни соль Глаубера. Это вместилище всех дождевых вод с окрестностей; впрочем, эта соль грязная; необходимо ее перетопить и очистить, чтобы иметь возможность ей пользоваться.

Прежде чем проехать канал, отведенный от Иёра, орошающий деревню Мариенфельд, мы посетили другую немецкую колонию Петерсдорф, первую основанную в этой стране. Канал разделяет две деревни, которые, на самом деле, лишь одна. Петерсдорф вдвое меньше Мариенфельда.

11 мая, продолжая наш путь, мы прошли вдоль правого берега Иёра через вершину холмов. Эта длинная полоса, простирающаяся между Иёром и Курой, начиная с немецких колоний до слияния рек, необитаема и непригодна для жизни из-за нехватки воды, за исключением нескольких мест, являющихся настоящими оазисами в степи, насколько хватает глаз, протяженностью почти 35 лье. Степь известна под названием Караджа, служа зимними пастбищами для кочевых племен, сходящих с гор Кавказа и Армении, где они проводят лето. С одной стороны, это некогда были горцы Пшави, Мтиулети и Кевсурети; с другой стороны, Татары Темирше-Гассанли, образовывавшие население в 10 000 семейств на плато и вдоль Иёра, где они возделывали рис. Надир-Шах разрушил их жилища и рассеял их (3) . И по сей день здесь живут как Кавказцы, так и Татары.