Чтение онлайн

Номаханна обычно находит людей слишком худощавыми и советует им поменьше двигаться, чтобы пополнеть. Сколь различны бывают представления о красоте! Здесь считают очаровательной женскую фигуру в сажень ростом и необъятной толщины, тогда как европейские дамы изо всех сил стягивают свои тела корсетами, а иногда даже пьют уксус, чтобы пленять сердца неестественной худобой и томным видом.

Вскоре нам пришлось убедиться в том, что Номаханна при всем ее ужасном обжорстве придерживается непомерно высокого мнения о своей красоте. Это случилось при следующих обстоятельствах.

Один из наших офицеров получил у королевы разрешение нарисовать ее портрет. Поскольку это искусство пока здесь диковинка, на сеанс поспешили явиться многие знатнейшие особы. Они умоляли разрешить им присутствовать при том, как их королеву будут изображать на бумаге. Их просьба была уважена. Едва на бумаге появились очертания лица, зрители принялись с огромным вниманием следить за каждым движением карандаша художника, громко выражая свое удивление. Когда на портрете обозначился нос, раздались возгласы: «Ну вот, Номаханна может нюхать!» При появлении глаз островитяне закричали: «Теперь она также и видит!» Когда же художник изобразил на портрете рот, зрители настолько обрадовались тому, что королева может отныне кушать, словно ей угрожала опасность умереть с голоду. Сама Номаханна получила от этого известия столь большое удовольствие, что потребовала тотчас показать ей рисунок. Она нашла, что рот слишком мал, и изъявила желание, чтобы художник сделал его более крупным. Портрет в законченном виде королеву не удовлетворил, и она с досадой произнесла: «Нет, в жизни я, несомненно, гораздо красивее».

Успешно завершив войну на Отуаи, Каремаку 17 января 1825 г. подошел к гавани Ганаруро с эскадрой, состоящей из нескольких двух — и трехмачтовых судов, на которых находились многочисленные войска. Поскольку ветер не позволил эскадре войти в гавань, она стала на якорь возле ее входа. Я тотчас же послал в моей шлюпке офицера, чтобы поздравить регента с благополучным прибытием. Шлюпка возвратилась, имея на борту Каремаку и его молодую супругу (та, о которой говорилось в описании моего предыдущего путешествия, умерла). Я встретил гостей несколькими пушечными выстрелами, чем весьма обрадовал славного старика. Каремаку сказал мне, что эти почести, оказанные русским военным кораблем, помогут поскорее рассеять опасения, которые питают его соотечественники в отношении намерений России.

Каремаку был, по-видимому, очень рад тому, что снова меня увидел. После сердечных объятий он представил мне свою молодую, весьма миловидную супругу. Попросив показать ему корабль, Каремаку осмотрел его с величайшим вниманием, причем всякий раз выражал удовлетворение при виде новых для него предметов. Наконец он воскликнул: «Как велика разница между этим кораблем и нашими! Как хотел бы я видеть их в столь же хорошем состоянии! О Тамеамеа, зачем ты так рано умер!»

Сидя у меня в каюте, Каремаку еще много говорил о смерти своего друга-короля. Марини отказался перевести мне его слова, заявив, что нельзя передать на другом языке столь глубокий смысл и такую силу чувств. Мне же кажется более вероятным, что Марини, как человек не слишком образованный, вообще не владел в совершенстве ни одним языком и именно по этой причине не смог перевести образные выражения Каремаку. Впрочем, миссионеры тоже утверждали, что овайский язык весьма поэтичен, а потому чрезвычайно труден для перевода.

Каремаку заговорил также о происшедшей здесь смене религии. «Наша нынешняя вера, — сказал он, — лучше старой, но обитающие в горах канаки не так скоро это поймут. Приходится прибегать к строгим мерам, чтобы удержать их от восстания. Королю не следовало бы столь внезапно уничтожать все старые святыни. В результате он вынужден был отправиться на чужбину, ибо у себя на родине больше не чувствовал себя в безопасности. Один бог знает, чем все это еще кончится; я же опасаюсь дурного исхода. Народ меня любит и многое делает ради меня, но я очень болен. Государство, с трудом удерживаемое мною от гибели, может распасться после моей смерти. Тогда вновь польется кровь и каждый станет стремиться захватить для себя возможно больше. Ведь даже при моей жизни произошел мятеж на острове Отуаи!»

Опасения Каремаку, по-видимому, вполне обоснованны, ибо их разделяют как островитяне, так и иностранцы. Многие ери считают, что раздел государства после смерти Каремаку совершенно неизбежен; некоторые вожди уже наметили области, которые собираются захватить, причем не скрывают своих намерений.

Тем не менее старый и больной Каремаку успешно поддерживает в стране порядок, ибо каждый знает, что ни один мятежник не останется безнаказанным.

Во время моего предыдущего здесь пребывания художник Хорис, который меня тогда сопровождал, а впоследствии был убит в Мексике, написал удачный портрет Тамеамеа. Я подарил ныне почтенному Каремаку гравюру с этого портрета. Радость старика была поистине трогательной. С неописуемым восхищением рассматривал он гравюру, покрывая ее поцелуями. По щекам старика катились крупные слезы.

Прощаясь, Каремаку попросил направить к нему врача, пожаловавшись на плохое самочувствие. «Я тоже христианин и умею читать и писать», — сказал он, пожимая мне руку. Весьма характерно, что герой и государственный деятель упомянул именно об этих своих достоинствах, умолчав о других. Жители Сандвичевых островов смотрят на христианское вероисповедание и грамотность как на узы, связывающие их с цивилизованными нациями. Вот почему они этим более всего гордятся.

Каремаку и его супруга, несмотря на жару, были одеты вполне по-европейски. На Каремаку был темный сюртук, черный жилет и такого же цвета панталоны из тонкого сукна. Его круглая шляпа была обвита черным крепом в знак траура, который он продолжал носить по любимому монарху. Супруга Каремаку была в черном шелковом платье.

На берегу собралась толпа островитян обоего пола с нетерпением ожидавшая появления своего правителя. Не успел он ступить на берег, как все встречающие, коснувшись друг друга носами, по сигналу начали громко плакать. Таков местный обычай приветствовать высоких начальников. Несколько пожилых женщин знатного происхождения, возглавляемых Хинау, окружили Каремаку и, потершись друг о друга носами, затянули жалобными голосами песню, содержание которой я попросил мне перевести. Вот что в ней говорилось: «Где ты был так долго, любимый господин? Ежедневно мы лили о тебе слезы. Благодарение небу, что ты вернулся. Чувствуешь, как радуется земля под твоими ногами? Слышишь, как радостно хрюкают свиньи, тебя почуяв? Ощущаешь ли запах жареной рыбы, которая тебя ожидает? Пойдем, мы станем тебя лелеять, чтобы тебе понравилось быть с нами».

Возможно, овайский язык действительно весьма поэтичен, но прослушанная мной песня не позволяет прийти к такому заключению. Каремаку, порадовавшись оказанному ему приему, отправился вместе со всей огромной процессией к Номаханне, которая не изволила выйти ему навстречу.

Целый день в Ганаруро царило большое оживление; все разговоры вертелись вокруг возвращения Каремаку. Жители обсуждали его героические дела, говорили о мятежнике, сыне Тамари, взятом в плен и сюда доставленном. Последнего называли здесь принцем Джорджем. Мне довелось несколько раз его видеть и с ним беседовать. Этому молодому человеку не слишком приятной наружности было тогда 25 лет. Одевался он вполне по-европейски. Хотя сей «принц» воспитывался в Северо-Американских Штатах, у него оказалось не больше знаний, чем у простого матроса. Зато, как говорят, он в совершенстве усвоил многие пороки. Каремаку учредил за Джорджем постоянный надзор, поручив двум ери следить за каждым его шагом. Кроме того, пленника предупредили, что при первой же попытке к бегству он будет задушен.

Кахуманна все еще оставалась на острове Отуаи, чтобы упрочить восстановленный там порядок. Эта женщина, игравшая значительную роль во время посещений Ванкувера, будучи весьма смышленой и обладая мужским складом ума, рождена, чтобы повелевать.

Каремаку, вернувшись на остров, оказал нам большую услугу. Дело в том, что, как обнаружилось, большая часть медной обшивки на нашем корабле отстала у киля. Оголенные участки днища могли быть изъедены червями. Чтобы устранить повреждение, необходимо было предварительно разгрузить судно и подвергнуть его килеванию. Однако наш друг избавил нас от столь трудоемкой работы, прислав трех весьма искусных ныряльщиков. Эти островитяне, удивительно легко работавшие под водой, сумели приколотить новые медные листы к корабельному днищу. Двое из них, снабженные молотками, заколачивали гвозди, третий подавал им материал. Следя по часам, мы установили, что эти труженики могли оставаться под водой до сорока восьми секунд. Каждый раз они всплывали на поверхность с сильно покрасневшими и выпученными глазами. Это болезненное состояние было вызвано чрезмерным напряжением зрительных нервов, ибо островитяне трудились под водой с открытыми глазами. Среди наших матросов имелось несколько искусных ныряльщиков. Они сами не смогли бы выполнить подобную работу, но были в состоянии проверить сделанное другими. Эти матросы убедились в том, что вахуанцы успешно справились с порученным им делом.

Через несколько дней после прибытия Каремаку на корабль явился посланец от Номаханны, пожелавший со мной говорить. Я велел провести его в мою каюту. Все одеяние островитянина состояло из рубашки и широкополой, соломенной шляпы. Сбоку на шнурке, обвязанном вокруг шеи, висела сплетенная из тростника сумка. Парень имел весьма лукавый вид, словно собирался совершить что-то таинственное. Поскольку он знал только свой родной язык, разговаривать нам не пришлось. Дав понять при помощи жестов, что в его сумке находится нечто, предназначенное для меня, посланец вытащил оттуда пакет. Он долго освобождал последний от обертки — многочисленных кусков материи местного изготовления [тапы]. Наконец показалось письмо, которое он мне вручил со словами: «Ароа Номаханна!» («Привет от Номаханны!») Островитянин постарался растолковать, что королева желает меня в тот же день посетить и потому просит прислать за ней шлюпку. Затем, произнеся длинную речь про «пала-пала», он удалился. Я послал за Марини, который следующим образом перевел полученное мной письмо: «Привет тебе, русский! Я люблю тебя всем сердцем больше, чем самое себя. Поэтому, видя тебя снова у нас, я испытываю такую радость, которую не может выразить наш бедный язык. Ты увидишь, как все здесь изменилось. Когда Тамеамеа был жив, страна процветала; теперь же все пошло прахом. Молодой король находится в Лондоне, Каремаку и Кахуманна в настоящее время тоже отсутствуют, а заменяющий их Хинау не имеет достаточной власти над народом, чтобы принять тебя так, как этого требует твое высокое положение. Он не может посылать тебе в потребном количестве свиней, таро и батат. Как ужасно терзаюсь я при мысли о том, что мои обширные владения на острове Муве расположены столь далеко за морем! Если бы они находились ближе, ты был бы ежедневно окружен свиньями. Как только вернутся Каремаку и Кахуманна, тебя снабдят всем необходимым. С ними прибудет также брат короля. Но он еще мальчик, весьма неопытен и потому не умеет отличить хорошее от дурного. Я прошу тебя обнять от моего имени твоего царя. Скажи ему, что я охотно сделала бы это сама, если бы между нами не лежало огромное море. Не забудь сердечно поклониться от меня всему твоему народу. Мы с тобой христиане. Поэтому ты снисходительно отнесешься к моему неважному почерку. Голод заставляет меня закончить письмо. Желаю тебе с аппетитом и удовольствием отведать свиную голову. С королевским постоянством будет тебя бесконечно любить Номаханна».