Чтение онлайн

Отсюда видно, что и здешние миссионеры не смогли как следует разъяснить островитянам сущность христианства, ибо это святое учение в своем чистом виде вызывает глубочайшее преклонение даже у самых невежественных людей. В заключение королева с торжеством упомянула еще об одном преимуществе новой веры: раньше женщины вынуждены были довольствоваться собачьим мясом, а теперь могут лакомиться свининой.

Вдруг внезапно мелькнувшая мысль изменила ее голос и выражение лица. Глубоко вздохнув, Номаханна воскликнула: «Что сказал бы Тамеамеа, увидев происшедшие здесь перемены! Нет у нас больше ни богов, ни марай — все разрушено! При Тамеамеа все же было гораздо лучше. Нет, никогда у нас больше не будет такого короля!»

И опять слезы хлынули из ее глаз.

Обнажив свою правую руку, Номаханна показала вытатуированную на ней латинскими буквами надпись на овайском языке: «Наш добрый король Тамеамеа скончался 8 мая 1819 года». Этот знак траура, который мы видели у многих местных жителей, нельзя снять так, как мы снимаем кусок черного крепа. Сандвичане, оплакивающие своего любимого монарха, носят подобный траур до самой смерти, что свидетельствует о том, как глубоко они чтут его память. Чтобы еще убедительнее доказать всю глубину своей скорби, они в день его смерти выбили себе по переднему зубу. Вот почему все сандвичане говорят с присвистом. Среди них имеются и такие, у которых траурные слова вытатуированы на языке. В этом заставил меня убедиться Хинау: высунув язык свой, он показал мне вышеприведенную надпись. Удивительно, что эта болезненная операция, вызывающая обычно серьезную опухоль, не имела никаких вредных последствий.

Королева, овладев искусством письма, страстно им увлекалась. Она очень ценила в нем то, что получила возможность не только разговаривать с людьми, находящимися рядом, но и нашептывать свои мысли пребывающим в отдалении. Номаханна обещала написать мне письмо, с тем чтобы, как она сказала, я мог доказать всем в России, что она знакома с этой премудростью.

Наш разговор был прерван стуком колес и громкими голосами. Я выглянул в окно и увидел небольшие дрожки, в которые впряглось множество юношей крепкого телосложения, находящихся в отличном настроении. Я спросил у Марини, что это означает, и услышал в ответ, что королева поедет в церковь. Вскоре вошел слуга и доложил, что экипаж подан. Номаханна любезно предложила мне поехать вместе с ней. Я с благодарностью принял это приглашение, опасаясь, что мой отказ может ее обидеть, хотя предвидел, сколь комично мы будем выглядеть с нею в дрожках.

Номаханна надела белую коленкоровую шляпу, украшенную искусственными китайскими цветами, взяла в руки большой китайский веер и натянула на ноги пару грубых матросских сапог. Затем мы отправились в путь. Когда мы спускались по лестнице, королева знаком дала понять, что занятия окончены. Мне показалось, что ученики, в особенности пожилые, весьма обрадовались этому известию.

Внизу у двери толпились любопытные, которые желали насладиться созерцанием того, как королева поедет вместе с русским офицером. Молодые люди, стоявшие перед экипажем, гоготали от удовольствия и ждали только приказания, чтобы тронуться с места. Однако прошло некоторое время, прежде чем мы разместились в дрожках. Дело в том, что последние оказались слишком узкими, а моя спутница — слишком широкой, так что мне пришлось усесться на самом краю сиденья. Находясь в таком положении, я легко мог потерять во время езды равновесие. Чтобы избежать подобной беды, королева крепко обхватила меня своею могучей толстой рукой. Эта поза, равно как и разительный контраст между нашими фигурами, являла, несомненно, весьма забавное зрелище.

Когда мы наконец устроились в дрожках, губернатор Хи-нау, присоединивший к своему описанному выше наряду лишь круглую шляпу, взгромоздился на тощую неоседланную лошадь и подал знак к отправлению. Молодые люди пустились сразу в галоп, ввиду чего королеве действительно пришлось приложить усилия, чтобы не потерять меня по дороге. Наш торжественный поезд возглавлял Хинау. Со всех сторон сбегался народ, радостно крича: «Ароа маитаи!» Количество людей в нашей упряжке все увеличивалось. Много островитян бежало также позади экипажа, оспаривая друг у друга право его подталкивать. Проследовав таким манером через весь Ганаруро, мы примерно через четверть часа благополучно подъехали к церкви, расположенной на унылой равнине и напоминающей как по своему внешнему виду, так и по внутреннему устройству описанную выше таитянскую церковь.

В церкви собралось весьма мало народу. Представительницами прекрасного пола были Номаханна и еще одна старая женщина. Кроме женщин присутствовали Хинау, я и еще несколько мужчин. В церковь не вошли даже те, кто нас сюда доставил. Было очевидно, что влияние миссионеров на Ваху отнюдь не так велико, как на Отаити, и что здешний народ пока еще не загоняют палками в молельню.

Вряд ли миссионеры сумеют поработить умы местных жителей в той же мере, как это удалось им на Отаити, куда редко попадают иностранцы. Присутствие последних отнюдь не способствует миссионерской деятельности. Между тем сандвичане находятся в постоянном общении с чужеземцами, которых приводит на острова либо необходимость пополнить запасы продовольствия, либо просто страсть к наживе. При совершении торговых сделок иностранцы обычно позволяют себе всякого рода надувательства, а потому вовсе не заинтересованы в распространении среди островитян христианских идей. Более того, они оказывают на местных жителей развращающее влияние. Чужеземные матросы, за редкими исключениями, весьма грубы и невежественны, причем передают свои пороки сандвичанам. Провинившиеся моряки, опасаясь наказания, дезертируют со своих судов и обосновываются на островах. При Тамеамеа это было строго запрещено, но теперь допускается из чувства христианского милосердия. Для беглых матросов нет ничего святого, ибо они все равно уже нарушили заповеди Всевышнего. Поэтому они позволяют себе издеваться над учением миссионеров, которые и сами достаточно компрометируют себя различными нелепыми правилами и предписаниями.

Господин Бингхем произнес на овайском языке проповедь, которая, возможно, отличалась большими достоинствами, но была, по существу, обращена к пустым скамьям: умы немногих присутствующих в церкви были явно заняты другими вещами, а я ничего не понял.

По окончании проповеди мы отправились в дрожках в обратный путь. Проводив королеву, я вскоре откланялся, причем получил от нее заверение, что нас в изобилии снабдят свежей провизией. По моей просьбе королева приказала отвести для наших астрономических наблюдений домик, расположенный вблизи от ее резиденции. Наш астроном Прейс перебрался туда уже на следующий день.

Наше появление произвело большую сенсацию, ибо иностранные военные суда весьма редко посещают этот остров. Прибытие же русского корабля вызвало кроме любопытства значительные опасения. Дело в том, что сумасшедший доктор Шеффер в 1816 г. без ведома нашего правительства подбил обитателей Отуаи к мятежу против Тамеамеа, намереваясь присоединить этот остров к России. Хотя его безрассудный поступок был весьма строго осужден императором Александром, сандвичане до сих пор опасаются повторения подобных происков. А тут еще англичане стали распространять даже в печати вздорные слухи о том, будто Россия намеревается захватить Сандвичевы острова и что Рио-Рио отправился в Англию просить защиты против русских.

Судя по покровительственному тону, уже давно усвоенному Англией в отношении этих островов, можно предположить обратное: что она сама вынашивает такие тайные планы и, возможно, ждет только удобного случая, чтобы их осуществить. Впрочем, англичане делают вид, будто признают суверенитет правителей Сандвичевых островов, а английский король в своем послании назвал Тамеамеа «вашим величеством». Высказывая свои подозрения, я далек от того, чтобы выдавать их за достоверные факты.

Страх перед русскими возрос еще потому, что полученная здесь незадолго до нашего прибытия мексиканская газета повторила старые английские бредни. Однако это недоверие быстро исчезло. Сделанные мной дружественные заверения, а также отменное поведение всего экипажа, столь выгодно отличавшееся от повадок моряков других находившихся здесь судов, вскоре обеспечили нам любовь и доверие островитян. К чести членов моего экипажа, я должен заметить, что в течение всего нашего здесь пребывания они ни разу не дали мне повода быть недовольным их поступками, хотя матросы торговых судов и иностранные поселенцы показывали пример распущенности, который мог оказаться весьма заразительным.

По воскресеньям большая часть команды увольнялась на берег, что было широко известно в Ганаруро. Поэтому в воскресные дни на берегу собиралось множество вахуанцев, дожидавшихся прибытия шлюпки с нашего корабля, чтобы встретить своих друзей. Было приятно видеть, как наши матросы, едва высадившись на берег, уходили рука об руку с островитянами.

В трудах и развлечениях время проходило весьма приятно, чему во многом способствовал прекрасный климат. Ежедневные посещения Ганаруро, к сожалению, убедили меня в том, что вахуанцы теперь отнюдь не те добродушные и невинные создания, какими мы знали их прежде. Поселившиеся среди них подонки различных наций, а также грубая матросня, которая посещает Ганаруро, оказали дурное влияние на нравы островитян. Мошенничества, кражи, ночное ограбление домов, считавшиеся при Тамеамеа неслыханными преступлениями, теперь происходят довольно часто. Развратителям этих добрых островитян до сих пор еще не удавалось толкнуть их на убийства. Однако происшествие, случившееся здесь незадолго до нашего прибытия, может явиться для вахуанцев печальным примером.

Перепившаяся команда английского китобойного судна взбунтовалась против своего капитана. Один из матросов ударил капитана по голове, настолько сильно повредив череп, что несчастный лишился рассудка. Несмотря на все принятые меры, нашим врачам не удалось полностью восстановить его здоровье. Правда, со временем капитан немного пришел в себя. У больного случались минуты просветления, во время которых он помирился с командой. Матросы снова признали его своим капитаном и отплыли якобы в Англию. Однако у меня есть основания полагать, что этот корабль так и не достиг английских берегов.