Чтение онлайн

Но по утрам она вставала с постели в твердой уверенности, что столичный офицер не станет связывать себя с простой модисткой. И уже к обеду снова верила в искренность его привязанности.

– Помимо прочего, я стесняю его, - продолжала излагать свою витиеватую мысль княжна.
– Длительное пребывание всегда стесняет. И этот его Гешвенд! Признаюсь, я удивлена их дружбой. Никак не думала повстречать этого господина здесь, а как оказалось, его сюда перевели за самую глупую проделку. В нынешнюю весну он скомпрометировал одну из фрейлин Ее Величества, вообразите! И стрелялся с ее братом. Пристрелил белку. На дуэли, говорят, довел своим шутовством бедного господина Замятина до такого гнева, какого тот прежде никогда не обнаруживал. Несчастный, он ведь и мухи не обидит. И отец у них - человек уважаемый, при должности - товарищ министра юстиции. Впрочем, ему и должность самого министра прочат.

– Вот как, - ровно проговорила Варя, сосредоточенно глядя на нитку с иголкой. Шов выходил кривой.

– И вы полагаете, на этом Гешвенд остановился?
– хмыкнула Наталья Александровна.
– Какое там! Куролесит и здесь. Совершенно случайно от любезного братца я услыхала, что они заключили со штабс-капитаном пари на некую особу, чьего имени при мне не назвали. Гешвенд бахвалится тем, что к зиме барышня влюбится в него. И в подтверждение тому обещает явить подвязки ее чулок. Ужасная гнусность! И как только Мишель поддался этой низости? Варенька, ну вы поглядите - такие крупные стежки!

Мадемуазель Игнатьева сделала глубокий вдох и подняла голову. Лицо ее было несколько бледнее, чем обычно, но княжне было не до наблюдений.

– Нет, Ваше Сиятельство. Это временный шов. Не беспокойтесь пустяками.

– Да?
– брови Натальи Александровны чуть приподнялись, но она тут же вновь защебетала: - А может быть, все же пряжку не серебряную, а золотую? Я такую милую видела у Дайбера!

– Перламутровые пуговицы будут излишне вычурными для этого платья, - ответила невпопад модистка.

Пассаж восьмой. Заскучал орел…

Дурное настроение штабс-капитана Гешвенда в полку успело достаточно приесться. Непривычно было видеть хмурое выражение на его обычно спокойном лице. Причем не просто спокойном, а прежде вполне себе жизнерадостном. Теперь же почти неделю Максим Максимыч бродил мрачнее тучи.

«Заскучал орел», - заявил однажды полковник Гладышев своей супруге.

Она в который раз поджала губы да ответила: «Не все же орешки щелкать».

О памятной для Максима Максимыча прогулке с мадемуазель Игнатьевой в сквере и кормлении белок было достоверно известно всему Севастополю. Во всяком случае, в части города, расположенной в Южной бухте. Равно как и о прочих его встречах с означенной особой, как достоверных, так и выдуманных.

Молва все еще бродила в обществе, хотя как раз встреч более не было. Собственно говоря, оттого и скучал Максим Максимыч, оттого и кручинился.

Сперва она не соизволила явиться на назначенную заранее встречу. Гешвенд справедливо счел, что, вероятно, не смогла вырваться от клиенток. Он никогда не задумывался о характере ее работы. Более того, для него и вовсе было странно, что барышня дворянского происхождения при живом отце вынуждена работать и не имеет никакого приданого, чтобы благополучно выйти замуж. Мадемуазель Игнатьеву, по всей видимости, текущее положение дел нисколько не удручало и не казалось чем-то неподходящим ее положению.

Когда он явился к ней сам, ее не оказалось дома. Во всяком случае, это пробурчал открывший ему двери старый денщик Льва Платоновича, живший при Игнатьевых то ли слугой, то ли членом семьи.

Всерьез штабс-капитан обеспокоился, когда Варвара, встретившись с ним однажды на улице почти лицом к лицу, быстро перешла на другую сторону мостовой и скрылась в извозчичьей коляске.

И тогда Гешвенда осенило: модистка его избегает! Что было весьма странным после того, как он открыто стал за ней ухаживать на глазах всего общества.

– Отделение вправо на три шага разом-КНИСЬ!
– гавкал штабс-капитан на плацу, глядя, как пляшут по его команде солдаты инфантерии.
– Ружья на гр-УДЬ! Бегом МАРШ!

– Думаете, если крикнете погромче, так и солдат побежит побыстрее?
– усмехнулся Щербатов, возникший рядом. И тут же заговорил о другом: - За Ветром, полагаю, хороший уход? Не хотелось бы получить больного коня.

– Не извольте беспокоиться, Михаил Александрович, - рявкнул Гешвенд.
– Хворал в начале осени, да уже подлечили. Как раз весной нам полковник скачки устроить обещал. Думаю, мы с Ветром имеем надежды на победу.

– А вот я так не думаю, - манерно протянул князь.
– Не я один наслышан о неудаче, постигшей вас.

– Не все, что в народе говорят, суеверия. Цыплят ведь, и верно, по осени считают. Мы с вами до зимы условились. И, сдается мне, еще время в запасе имеется.

– Имеется, - согласился Щербатов.
– Но я бы на вас сейчас не поставил.

Щербатов прищелкнул каблуками и удалился так же неожиданно, как и появился. Глядя ему вслед, Гешвенд лишь скрежетнул зубами и снова заорал:

– Отделение СТОЙ! РАВНЯЙСЬ! Смир-НО!

В конце концов, это становилось невыносимо. Быть отвергнутым модисткой. Да так, чтобы о том всем стало известно. Еще худшее заключалось в том, что штабс-капитан искренно не понимал, с чего бы такая перемена. В последнюю их встречу он преспокойно ужинал за одним столом со штабс-ротмистром Игнатьевым. И мог думать только о тех минутах, когда Варвара выйдет провожать его до ворот. Эти несколько мгновений наедине неизменно принадлежали лишь им двоим. И отчего-то ему казалось, что и ей эти минуты важны.

Было еще одно худшее - самое худшее. Он скучал по ней. И не намеревался с этим мириться.

Пассаж девятый. Настойка от подагры

Варя печально взирала на папеньку, который, кажется, пребывал в самом радужном настроении. Таким она не видела его уж много лет. И это было единственным, что ее утешало - хотя бы отец испытывал удовольствие от пикника, устроенного полковником Гладышевым на своей даче в Голландии[1]. Варю же не радовал даже прекрасный вид моря, который открывался с того места, которое ей отвели за столом.

Ей было неуютно среди всех этих людей, жены которых заказывали у нее платья и юбки. Ей нравилось ее занятие. Она ни минуты не считала свой труд унизительным, пусть и по происхождению такой ей не полагался. И ежели она вынуждена была шить для того, чтобы прокормиться, то постыдного в том ничего не находила. Но сегодняшнее присутствие здесь и озадачивало, и удручало.

– Почему нас вообще сюда пригласили?
– негромко проговорила Варя и вздрогнула от звука собственного голоса. Она собиралась лишь подумать об этом.