Чтение онлайн

– Все уже кончилось...

– О, я бы не сказала, - хмыкнула Зермэлис.

Нарри выпуталась из объятий матери и суетливо поклонилась Гарвану, после чего несколько долгих минут пересказывала все свои злоключения, жалуясь на Крину, с трудом опуская просившуюся на язык ругань, но ничуть не понижая голоса, в котором кипело возмущение. Ее внешность сильно расходилась с нравом, потому выглядела Нарри забавно.

По счастью, о Разде Нарри не сказала ни слова. Опасаясь, как бы она не исправила это упущение, Эмхир поймал удобный момент, когда Нарри тщетно пыталась собраться с мыслями, и не позволил ей далее говорить, ссылаясь на то, что все уже сказано. Посоветовавшись с жрецом Храма Девяти Матерей Пустыни, Эмхир объявил, что освобождает от наказания Энсинне и Крину, равно освобождая и непричастную Разду.

– Как же мы, Благородный Гарван?
– спросила Зэрмелис.

– Тяните жребий, - сказал Эмхир.

– Что, и я тоже?
– Зэрмелис посмотрела на Гарвана с ужасом.

– Нет. Только он, - Эмхир указал на Фриви.

К нему тут же заспешил успевший подобрать все рассыпавшиеся камни помощник жреца. Тишина повисла в воздухе. Все ждали. Фриви сперва медлил, затем решился и вытянул свой жребий. Он не разжимал кулак несколько мгновений, пока его к тому не принудил помощник жреца: камень был черный.

– Виновен, - объявил наблюдавший за всем жрец.

Зэрмелис отшатнулась, переводя взгляд то на Фриви, то на Сульбрэна, то на Эмхира, который молча заглянул в свиток писаря, затем сверил что-то с лежавшим перед ним списком законов Гафастана и объявил, что за преступление Фриви следовало бы приговорить к четвертованию, но, по случаю, он проявит снисхождение. Потому Фриви привяжут к за шею к конскому хвосту и выволокут за пределы города, в то время как его семью по милости Старшего Гарвана и с одобрения Матерей Пустыни не станут продавать в кабалу, но переселят на другой участок. Скелеты младенцев он приказал предать земле с соблюдением обрядов, которые сочтут нужными в Храме.

Казалось бы, приговор не смутил никого; кроме Зэрмелис. Она поначалу стояла неподвижно, не отрывая взгляда от Фриви, затем ее неуверенность превратилась в гнев, и южанка своими золотистыми глазами злобно посмотрела на Эмхира и стоявшего рядом с ним жреца.

– Вы, вы не знаете истины! Вы наказываете невиновного! Вы ничего не знаете! Ничего! И вы, вы все, - она указала на жреца, а затем обвела взглядом и всех собравшихся людей, - поплатитесь за свою ошибку.

Сульбрэн молчал. Эмхир знаком приказал Вестникам увести Зэрмелис, под все нарастающий ропот видоков, послухов и прочих горожан, что были на площади.

Этим приговором суд был окончен. Люди стали расходиться, но лишь для того, чтобы вернуться потом, на казнь, на приготовления к которой отводилось несколько часов. Эмхир, как представитель правящей Четверки имел право не присутствовать при этом, чем и собирался воспользоваться.

***

Орм поднялся на крышу одного из домов, с которого хорошо было видно длинную улицу, ведущую к Черным Воротам. Внизу курили горький табак горожане, и синеватый дымок из глиняных трубок поднимался вверх, подслащенный иссушенным воздухом.

Через несколько часов люди будут толпиться в переулках, выходящих на улицу, будут стоять на крышах, вместе с атгибан, что тоже станут наблюдать из первых рядов. Но, пока было время, пока готовилась казнь - Орм видел, как вывели дикого пегого жеребца, - казалось, будто никто не ожидает и не желает кровавого зрелища.

Орм стоял на крыше, положив руку на украшенную серебром рукоять сабли и повернувшись в сторону солнца.

Солнечный свет, жаркий, вездесущий, ложился на его веки, на его темные одежды. Орм так часто соприкасался с солнцем, что ему казалось, что кожа его уже должна была стать такой же золотистой, как кожа коренных южан. Но она лишь иссыхала, оставаясь белой. Орм хотел раствориться в этих лучах, но не мог. Его душа жаждала единения с миром, объединения в силе, жизнь дарующей и могущей ее уничтожить, с силой, хранящей пустыни. Теперь он не представлял, как прежде жил на севере, где солнце зачастую висит, окутанное дымкой облаков, так что на него можно смотреть, не раня глаз, и видится оно не больше золотой монеты, утрачивая свою недосягаемость и величие.

От рассуждений его отвлек чей-то негромкий возглас. Бесшумно шагнув к другому краю крыши, Орм посмотрел вниз, в тенистый проулок, где увидел Эмхира, протягивающего что-то смуглой девушке, которая стала его благодарить, но словно бы была поглощена чем-то совсем иным.

«Неужели Эмхир снизошел до местных?
– подумал Орм.
– Бывает же».

Он пригляделся и узнал в южанке ту самую, что совсем недавно избежала наказания за превращение селянки в козу.

Он снова вернулся к прежнему краю крыши, теперь уже сбитый с прежней тропы мысли. Он невольно удивился тому, что увидел. Зачем Эмхиру эта южанка? Во всяком случае, почему именно эта? Неужели Эмхир не понимает, что ему, живущему вечно, не будет большой радости от этой девушки, которая увянет лет через, в лучшем случае, тридцать, но это если очень повезет. Южанки увядали, как правило, гораздо раньше. На то Эмхир неожиданно жесток, не то неразумен... а, быть может, его страсть так же мимолетна, как дуновение прохладного ветра в жаркий день. Орм знал, что Эмхир, как и многие северяне, относился к смуглым красавицам с долей пренебрежения, предпочитая им высокородных северянок.

Более того, в Гарван-Этксе были и другие женщины, умевшие утешать так, что привязанность не возникала. Они были белы, красивы; были среди них и избранные южанки. Их было мало, но их ценили более всех те немногие Бессмертные Вороны, которые не желали страдать, потеряв очередной предмет обожания. А таких историй было предостаточно, не только среди Бессмертных, но и среди тех, кому волей Четверки была дана жизнь более долгая, чем обычному человеку. Орм из всех был единственным, никогда не искавшим мимолетного утешения и дурманящего забытья. Он больше не обращал свою любовь на людей, ни на смертных, ни на бессмертных, поскольку не видел в том ничего, кроме страданий. Все его существо было направлено к миру, к вечности, к солнцу и ничто более мелкое, земное, для него не существовало.

Улицы постепенно заполнялись народом, который шел посмотреть на казнь, атгибан дежурили на крышах и у переулков, а горожане толпились вдоль домов и между ними, а особенно ловкие забирались на крыши и высматривали, и ждали.

Приговоренного, тем временем, привязали к хвосту дикого жеребца. Позади седлали коней всадники с длинными кнутами, призванные подгонять жеребца ударами и следовать за ним, чтобы убедиться, что приговоренный скончался.

«И это милость Гарвана», - подумал Орм. Ему было все равно, как решить дело крестьянина, но такую казнь он не считал более гуманной, чем четвертование или повешение. Однако он знал, будь Эмхир действительно зол, он мог бы и вспомнить - к вящему удовольствию любящей кровавые зрелища толпы - изощренную казнь, распространенную среди нойров и называвшуюся кровавым орлом. Но в Гафастане едва ли можно было насчитать и двух раз, когда ее применили.

Глашатай зачитал приговор Фриви, затем дикого жеребца отпустили, послышался свист кнутов, и животное сорвалось с места, волоча за собой приговоренного. Всадники устремились следом, горяча коней, толпа шумела, волновалась, поглощенная зрелищем. Орм проводил взглядом жеребца, волочащего Фриви, пока они и следовавшие за ними всадники не скрылись за городскими воротами. Понемногу начали расходиться горожане, Гафастан возвращался в привычный ритм жизни.

***

Вечером Эмхир зашел в библиотеку к Сванлауг. Нойрин была как-то особенно бодра, ходила чуть не окрыленная, и казалось, будто вот-вот она обратится в ворона, взмахнет крыльями и устремится к прозрачному небу.

– Отчего ты радуешься?
– спокойно спросил Эмхир.
– Неужели это Рух тебя так впечатлила?

– Может быть, - легко улыбаясь, ответила Сванлауг.
– Взгляни сам: ничего не происходит, все варятся в каменных стенах, а тут - такой глоток свободы, такое событие...

– Как бы это событие потом не стало нападать на наши земли, - молвил Эмхир.
– Ты нашла книги о Рух?

– Нашла, - ответила Сванлауг.

Она осторожно сдвинула несколько свитков на другой край стола, когда подошла ее помощница из жен Воронов, и положила перед ней две большие богато украшенные книги.