Чтение онлайн

Если бы добродетель могла уничтожать тиранов. Если бы оружие взбунтовалось в их потных руках. Если бы лишь кровь тиранов орошала землю!

Давай, Марел Эб. Выйди в поле, скрести клинки с Иркулласом. Убейте друг друга, и остальные смогут просто разойтись. На мечах? Зачем такие условности? Почему бы не голыми руками и зубами? Рвите друг друга на куски! Словно два волка, дерущиеся за власть над стаей - один еще ковыляет прочь, а на второго, победителя, уже злобно смотрит следующий. Так бывает всегда - и какого хрена мы должны кому-то сочувствовать? Волки, по крайней мере, не заставляют сражаться других волков вместо себя. Ну что же, тираны умнее волков!"

Он замер, присел. Вот оно, место, куда он должен был выйти.

***

Нефритовые когти скребли южный горизонт; с западной равнины донесся до странности пронзительный лай лисы. Наступила ночь.

Эстрала схватила девчонку за косу и отбросила. Мерзавка пыталась запихнуть в рот Хетан козье дерьмо. Губы и щеки были перепачканы.

Завертевшись на земле от злости, девка вскочила. Меньшие дети сгрудились около нее. Глаза сверкали.
– Мой отец и тебя искалечит!

– Вряд ли, - бросила Эстрала.
– Какой мужчина захочет бабу, вымазанную дерьмом? Радуйся, что тебя еще не выдрали, Феранда. А ну, все вон отсюда - я вас запомнила и еще не решила, сказать родителям или нет.

Дети выбежали.

Эстрала встала на колени у Хетан, пучком травы вытирая ей рот и подбородок.
– Даже дурные законы рушатся, - сказала она.
– Мы падаем и падаем, Хетан. Радуйся, что не видишь творящееся с твоим народом.

Но слова ее звучали фальшиво. "Радуйся? Радуйся, что тебе отрубили пальцы? Радуйся, что тебя изнасиловали столько раз, что ты не почувствуешь на себе и тушу бхедрина? Нет. Если акрюнаи завтра отрубят нам пальцы и начнут насиловать с утречка, кто оплачет Белолицых?

Не Кафал. И не ты, Хетан". Она отбросила грязную траву и помогла Хетан встать.
– Вот посох, опирайся.
– Схватила женщину за сальную одежду и повела по лагерю.

– Не задерживай ее надолго!
– Оглянувшись, она увидела воина - он как раз шел потешиться с Хетан и сейчас встал, мрачно и зло ухмыляясь.

– Дети накормили ее дерьмом - пойду помою хорошенько.

Воин содрогнулся в отвращении.
– Дети? Какие именно? Хорошая трепка...

– Они сбежали, я не успела узнать. Иди порасспроси.

Эстрала снова потянула за собой Хетан.

Воин не преследовал ее; он выругался и побрел прочь. Она не думала, что встречных будет много - воины собрались у клановых очагов, голодные, высохшие от жажды и злые. Они толкаются и бранятся из-за места. Похоже, ночью случится несколько скоротечных поединков. "Так всегда перед битвой. Глупо, разумеется. Бессмысленно. Но, сказал бы Онос Т'оолан, "традиция" переводится как... ну, что он там говорил?.. как "намеренная глупость". Кажется. Я мало слушала.

А должна была. Все мы должны были".

Они подошли к западному концу лагеря, где уже поставлены были фургоны, формирующие оборонительную баррикаду. За ними возчики торопливо забивали скотину - в ночном воздухе висели крики сотен умирающих животных. Уже разжигались первые костры для копчения требухи - в дело шли пучки веток, кизяки, старая одежда, вспыхивали порции масла. Пламя освещало забитые загоны, блестели тысячи и тысячи испуганных глаз. Хаос и ужас надвинулись на зверей, в воздухе смердело смертью.

Она не могла двинуться. Никогда еще она не видела такой картины, никогда не слышала эха страданий и бед, налетающего со всех сторон; костры придавали каждой сцене яркость, свойственную видениям безумца. "Мы делаем это. Делаем снова и снова. Со всеми созданиями, решившими, что мы заботимся о них. Делаем и даже не думаем.

Мы называем себя великими мыслителями, но теперь я думаю: то, что мы делаем каждый день - и каждую ночь - почти бессмысленно. Мы опустошаем себя, чтобы не видеть своей жестокости. Мы строим суровые лица, говорим о "необходимости". Но быть пустым значит быть бесполезным. Нам не за что ухватиться, мы катимся и катимся.

Мы падаем.

Ох, когда это окончится?"

Она поставила Хетан за фургон. Западная равнина простерлась перед ними. В тридцати шагах трое воинов, обрамленных сиянием угасающего заката, усердно рыли укрытие для дозора.
– Сиди. Нет, не вставай. Сиди.

***

– Слушай. Страль, ты сделал достаточно. Предоставь ночь мне.

– Бекел...

– Прошу, старый друг. Моих рук дело - я один стоял перед Оносом Т'ооланом. Должна быть надежда... надежда на равновесие. В моей душе. Оставь всё мне, прошу.

Страль отвел взгляд; Бекелу стало ясно, что слова его оказались слишком искренними, слишком откровенными. Воин нервно задвигался - его беспокойство было очевидным.

– Иди, Страль. Упади этой ночью в объятия жены. Ни о чем не тревожься - всё пустое. Узри лица тех, кого любишь. Жену, детей.

Тот с трудом кивнул и, не поднимая на Бекела глаз, ушел.

Бекел смотрел, как он уходит. Потом снова проверил оружие и пошел через лагерь.

Боевая злость нарастала, шипела в грубых голосах, пылала в груди воинов, выкрикивавших клятвы у очагов. Злость скалилась в каждом дерзком хохоте. Нужно либо смотреть войне в лицо, либо спасаться от нее; ночью лагерь превратился для Баргастов в клетку, в тюрьму. Темнота скрыла тех, у кого бегали глаза и дрожали руки. За многими смелыми жестами и сверкающими взорами таился леденящий ужас. Страх и возбуждение вцепились друг дружке в горло и не решались ослабить хватку челюстей.

Это был старинный танец, ритуальный плевок в глаза судьбы, дразнилка для темных желаний. Он видел стариков, слишком дряхлых для боя, способных стоять, лишь опираясь на посохи - глаза их горели, рты издавали боевые кличи... но сильнее всего в глазах отражалась боль утраты, словно у них отняли самую драгоценную любовь. Верьте же, что воины искренне молятся о привилегии умереть в битве. Одна мысль о бесполезных годах, тянущихся за концом настоящей жизни воина, способна заморозить сердце храбрейшего из храбрых.

Баргасты - не солдаты, как малазане или члены Багряной Гвардии. Профессию можно оставить позади, найдя новое будущее. Но для воина война - всё, единственная причина для жизни. Она создает героев и трусов, она испытывает душу способами, от которых не откупишься пригоршней серебра или хитрыми договорами. Война связывает воинов крепче, чем кровные узы. Она разрисовывает своды склепа, что находится за глазами и врагов и друзей. Вот самый чистый, подлинный культ. Стоит ли удивляться, что столь многие юнцы жаждут такой жизни?