Чтение онлайн

Но здесь в дело вмешался представитель НКВТ в Ревеле Г. Соломон [1448] . По его инициативе, которую он настойчиво продвигал, следующая партия должна была транспортироваться исключительно под эгидой НКВТ. Такой поворот очень не понравился «Нюдквист и Хольм». Шведы, высказав свою озабоченность грядущими изменениями, официально известили советского представителя, что «их ответственность за золото наступает, естественно, только с момента принятия груза по прибытии парохода в Стокгольм» [1449] . И все же, как результат, к концу декабря 1920 г. в шведском Северном торговом банке находилось свыше 20 т советского золота, и ожидалось прибытие еще одной партии в 10 т [1450] . Вот по поводу ее отправки и возникли разногласия [1451] .

Совершенно очевидно, что Соломон действует не сам по себе: за ним явно маячит тень Красина. Да он и не скрывает этого в своих воспоминаниях. Ломоносов жалуется своим покровителям в Москве. Благодаря Фотиевой все стенания Ломоносова с соответствующими комментариями доходят до ушей вождя. И из Кремля следует громкий окрик. Ленин жестко требует от Красина прекратить «пререкания» с Ломоносовым, а заодно и с НКИД [1452] . И хотя внешне он находит другой повод, но совершенно понятно, что вождь требует не вмешиваться в дела своего любимца и, совершенно не стесняясь, ставит в документах его имя на первое место. Доминанта для него в этом вопросе очевидна.

Но и Красин не устает следить за делами конкурентов, претендующих на ведущие роли в золотом бизнесе. Он прекрасно понимает, что наибольшую опасность его планам представляет его недавний протеже в НКПС Ломоносов. И здесь главное — пошатнуть его авторитет, вселить недоверие, ко всем его действиям, в первую очередь посеять сомнение у окружающих в выгодности для республики заключаемых им соглашений с зарубежными контрагентами, особенно в том, что касается операций с золотом. 23 ноября 1920 г., в день выхода скандального интервью «Фолькетс дагблад политикен», Красин шлет из Лондона руководству страны [1453] секретную телеграмму (подписывая ее как нарком внешней торговли), выражающую озабоченность подведомственных ему служб деятельностью главы РЖМ. В ней, в частности, отмечается: «Никакой самой снисходительной критики не выдерживают договоры, [заключенные] Ломоносовым со Шведским банком, это какой-то золотой ужас…Уже сказываются последствия этой колоссальной ошибки: шведское правительство отказывается обеспечить вывозную лицензию на золото, которое, следовательно, очутилось в Швеции, как в мышеловке» [1454] . Дело в том, что в Швеции с начала войны в 1914 г. существовал запрет на вывоз золота. В каждом отдельном случае требовалось специальное разрешение Министерства торговли.

Надо сказать, сам Ломоносов отнюдь не считал, что подписанные им договоры со шведскими банками наносят ущерб интересам России. При этом не стеснялся ссылаться на заключенные им же самим соглашения в качестве аргумента для обоснования проведения любых операций по продаже золота исключительно при его участии. «Согласно условиям договора с Нордиска Хандельсбанкен покупатель золота должен быть направлен к нему через посредство Ломоносова. Почему [возможно, опечатка; вероятно, „посему“. — С. Т.] благоволите условиться с его заместителем в Стокгольме инж. Романовым [1455] о технике этого дела[,] телеграфируйте», — пишет Ломоносов 20 апреля 1921 г. в телеграмме полпреду (!) в Ревеле Литвинову [1456] . Трудно себе представить, но это текст реального письма, выдержанного, скажем прямо, в хамски-ультимативном тоне, от торгового служащего в адрес советского посла, особоуполномоченного Политбюро! К тому же Ломоносов, словно монарх, пишет о себе в третьем лице, отсылая высокопоставленного дипломата к своему заместителю. И никак иначе! Что это? Болезнь, мания величия? Не думаю. Просто Юрий Владимирович прекрасно понимает заинтересованность Литвинова в собственной персоне в плане проведения операций с золотом. Так примерно разговаривает старший партнер в частной корпорации с младшим, с тем, кого он привел в очень доходный бизнес.

Необходимо учитывать, что, помимо вывоза золота в рамках проекта закупки паровозов, за рубежом осуществлялись и другие операции. И если на 9 ноября 1920 г. резерв золота правительства РСФСР оценивался в 546,2 млн руб. (что эквивалентно 422,884 т чистого золота), то к 1 декабря 1920 г. он сократился до 509,3 млн руб. [1457] Это при том, что за весь 1920 г. во всей стране было добыто всего немногим более 1,5 т этого драгоценного металла, а весь советский экспорт составил 1,1 млн руб., в то время как импорт — 22,5 млн руб. [1458]

И все же основная выгода досталась именно «Нюдквист и Хольм», которая даже не имела необходимых производственных мощностей, поэтому заказ пришлось растянуть на 5 лет (по подписанному 13 марта 1921 г. договору планировалась поставка в том же году всего 50 локомотивов, 200 — в 1922 г. и далее равномерно по 250 штук в год). К тому же Москва щедрой рукой предоставила фирмешке беспроцентный заем в 10 млн крон на постройку дополнительного цеха и котельной. Более чем непонятный жест. Ведь если учесть, что паровоз с тендером можно было приобрести по цене 230 тыс. шведских крон за штуку, то с учетом выплаченного ранее «Нюдквист и Хольм» аванса страна могла сразу получить с рынка свыше 70 готовых локомотивов, без всяких там ухищрений и танцев с саблями.

И совсем уж, на первый взгляд, лишено логики решение о закупке через ту же шведскую фирму 100 паровозов в Германии. Зачем понадобился посредник в этой сделке, если советское правительство (или, как тогда говорили, «совпра») параллельно подписало прямой контракт на приобретение 600 локомотивов (по цене 142 тыс. руб. золотом за штуку) в той же Германии? Некоторые специалисты полагают, что цены и на первую партию (120 тыс. руб. золотом за штуку), и на вторую были завышены по крайней мере вдвое. А один из конфидентов Красина прямо пишет: «Ломоносов поместил заказ на 600 паровозов с самого начала по неимоверно высоким ценам… на которых промышленники зарабатывают, не преувеличивая, несколько сот процентов» [1459] .

Правда, для достижения такого захватывающего дух результата шведам пришлось слегка надавить на Москву. Когда русские заколебались: а стоит ли на это идти? — у Северного торгового банка тут же возникли трудности с продажей русского золота. «Вследствие теперешних низких котировок на золотые рубли мы, несмотря на все старания, как внутри страны, так и за границей, — писало 23 февраля 1921 г. руководство банка главе РЖМ, — не были в состоянии найти покупателей для большего количества, чем около 100 кгр. из предложенных вами…» Дальше можно не цитировать. Понятно: если не пойдете на сделку, то мы можем и не принять во внимание все имеющиеся соглашения, как, например, подписанное ранее с Красиным, и ваше золото тут и застрянет. Конечно, такой поворот был в интересах не только шведов, но и некоторых советских представителей, в первую очередь того же Ломоносова, который отписал наркому внешней торговли: «Мне с большим трудом удалось добиться согласия Северного Банка на реализацию нашего золота… <…> нет оснований надеяться на поднятие цены золота в ближайшее время…» и т. д. И это при том, что Москва бомбардировала Ломоносова требованиями: «Воздержитесь временно от активных заказов паровозов… ввиду пересмотра импортного плана» [1460] .

За границей особо доверенным цербером Ломоносова становится управляющий делами РЖМ Георгий Клодницкий [1461] . Этот делец сошелся с профессором еще в США, где трудился под его началом. Поначалу Ломоносов доверяет ему абсолютно. Ни одно крупное дело не «проворачивается» без участия управделами. Клодницкий ведет себя еще более нагло и цинично, чем сам шеф. Красина действия тандема настолько выводят из себя, что он, не скрывая раздражения, пишет Дзержинскому: «Клодницкий правая рука и главный маг и чародей ломоносовской конторы» [1462] . Но долго два нахрапистых кота не могут мирно лакать из одной миски. Дуэт распадается. Ломоносов на взводе из-за нахальства и стремления Клодницкого все подмять под себя. Он вышибает управделами из миссии.

Понятно, все эти склоки в РЖМ не добавляют авторитета ее руководителю. Тем более что он постоянно дает поводы для разговоров о себе, если не о злоупотреблениях с его стороны, то о неадекватном поведении, угрожающем срывом важного задания партии. Так, у Ломоносова возникли противоречия с одним шведским банкиром, которого он очень не любил и даже подозревал, что тот его умышленно отравил на одном из совместных застолий. Юрий Владимирович не только дал ему неприличное, хотя и остроумное прозвище, которое происходило от некорректного перевода его настоящего имени на русский язык, но и настоял на включении этого слова в официальную кодовую таблицу для обозначения этого банкира в служебных телеграммах.

И Ильич вынужден реагировать на все эти выходки. Уже 8 декабря 1920 г. со стороны вождя последовал первый окрик. «…С Ломоносова взять письменное, — начертал Ленин, жирно подчеркнув слово „письменное“, — обязательство не менять ничего ни в системе, ни в решениях Троцкого и не смещать главкома, т. е. Борисова» [1463] . Надо сказать, конфликт у последнего с Ломоносовым был уже хорошо устоявшимся, поскольку Борисов, будучи начальником Главного управления путей сообщения НКПС, регулярно и последовательно отменял многие сумасбродные решения профессора во время его вояжа по Кавказу.