Чтение онлайн

Под вечер оттуда перестал доноситься гул взрывов. Орудийные залпы неожиданно оборвались. Симонов получил приказ от майора Булата: «Усилить оборону тыла отделениями противотанковых ружей». Всю ночь ждали вражеского прорыва. А перед рассветом новый приказ: «Уплотнить линию обороны». Но скоро поступило распоряжение: «Оставить окопы, выходить к «Невольке». Ваш участок будет занят соседней дивизией». Тогда уже всем стало ясно, что правофланговая вражеская группировка прекратила существование. Угрозы прорыва в наш тыл не стало. Стрелковый гвардейский корпус снова занял прочную оборону от Терека до Ногайской степи по прямой, четко выраженной линии фронта.

Майор Симонов задумывался над вопросом: почему противник перестал цепляться за каждую возвышенность? Отстреливаясь из автоматов, вражеские солдаты торопливо отползали назад. И еще больше удивляло его, что трупы, оставленные на поле боя, оказывались трупами румынских солдат. Очутившись позади первой роты, Симонов позвал Петелина:

— Ко мне, лейтенант, — сказал он, чувствуя, как неприятно скрипит на зубах песчаная пыль. — Наступаешь в основном правильно. Так и действуй. Позади чтоб у роты. Всегда должен учитывать: рота у тебя почти полного состава. В боях под Москвой у меня в батальоне оставалось как раз столько. Но не об этом я. почему это противник так охотно уступает пространство?

— Кишка тонка! — запальчиво ответил Петелин.

— Бегут, полагаешь? — хитро щуря глаза, допрашивал Симонов. — А вот я спрошу у тебя, почему мы находим больше трупы румынских солдат?

— Товарищ майор, хлопцы мои ответили на этот вопрос, — скаля белый зубы, с прежним оживлением ответил Петелин.

— Что, например?

— Мы же земляки с вами, товарищ майор. Ну, и хлопцы тоже! У вятских драчунов была такая пословица: «Ванька, ты подерись, а я ребят позову. Да удержись, пока сбегаю!» гитлеровцы бросили румын, вот и вся тут догадка.

— Ты так полагаешь? — Симонов достал табак, взял щепотку себе, протянул кисет Петелину. — Закури.

Петелин с жадностью схватил кисет, но сразу отдернул руку.

— Не могу, товарищ майор.

— Почему? Курить бросил?

— Нет. Но здесь-то всего на одну закрутку.

— С табачком бедновато. Но я приказываю — закури!

Помолчали, с наслаждением затягиваясь табачным дымом.

— Слушай, — сказал Симонов, выпуская колечки дыма. — Гитлеровцы, действительно, не жалеют румын, это так. Но впереди — видишь? Эта безымянная возвышенность может оказаться крепким орешком! Она и высока, и так велика, что даже батальоном ее не накрыть. Нет, дорогой, их поспешный отход не должен нас успокаивать. Такая у нас обстановка создалась — воевать приходится потихонечку, но чтобы наверняка.

— Прошу указаний, товарищ майор.

— Указания не мои, а командира полка: прекратить преследование. Кстати, дело под вечер.

…Полулежа за хлопковыми кустарниками, Симонов сосредоточенно сосал свой окурок, напряженно всматриваясь в безымянную высоту. Бросив курить, он сказал Пересыпкину:

— Мчись к Мельникову. Командиру полка доложить: на высоте противник ждет нас не дождется. Уж это так и есть.

— Понятно, товарищ гвардии майор. Командиру колка доложить: на высоте ждут нас не дождутся. Засада, в общем.

— Правильно понял. Ну, ползи. А степью — кубарем, слышишь?

Пересыпкину сначала трудно было развернуться на меже, но потом Симонов только и видел его порыжевшие ботинки с остекленевшими подошвами, изрезанными и набитыми острыми камешками. Затем, поднявшись в рост, связной рванулся во весь дух на розыск КП батальона, следовавшего степью на значительном расстоянии от наступающих.

На этот раз Мельников успел подтянуть КП почти вплотную к переднему краю.

— Товарищ гвардии лейтенант, позвольте обратиться, — не переводя дыхания, выкрикнул Пересыпкин.

«Не случилось ли что с командиром?» — мелькнула у Мельникова мысль.

Но Пересыпкин, еле успев отдышаться, быстро доложил:

— Командир батальона приказали сообщить командиру полка: на высоте противник ждет нас, никак не дождется. На таковой засада предполагается…

— Это откуда известно? Засада…

— Не могу знать, товарищ лейтенант…

— Не можешь знать! — повторил Мельников. — А вот я же должен что-то сказать в обоснование такого предположения.

Штаб дивизии обычно располагался не дальше трех километров от переднего края. Но его местонахождение трудно было заметить даже воздушной разведке, которая непрерывно велась «Фокке-Вульфами». На каждом новом месте для командира и комиссара выкапывалась общая землянка. На некотором расстоянии, в разных концах, располагались службы штаба. Трещала пишущая машинка, кто-то говорил по телефону:

— Сводка вам передана. Передана, повторяю, прошу у своих справиться.

— Понятно, понятно, булат, — ответил начальник штаба майор Беляев. — Вернется комдив — доложу.

— Обед готов, — басовито возвестил штабной повар.

— Воздух! — крикнул дежурный по штабу. — Воздух!

Начальник медслужбы пробирал повара:

— Сколько раз говорил, чтобы вы не являлись сюда в белом халате! Есть же клеенка, она под цвет этого поля!

Степь опустела. В траве кто-то ругался:

— Да вы мыло хотя бы уж сбрили!

— ПТР? Алло! Командира роты к телефону. Это что же у вас за телефонист? По самолетам из противотанковых ружей!

Где-то недалеко загремели крупнокалиберные пулеметы, еще в большем отдалении глухо застучали зенитки. И снова недобритый ворчал на парикмахера:

— Что же, так я и должен ходить? Одна щека брита, другая не брита!

Сосед по траншее говорил насмешливо:

— Майор, вы, право, как коза-дереза… А вдруг вас ранят сейчас?

— Перестаньте, в этом нет ничего смешного.

— Да, но как же в госпиталь с небритой щекой!

«Юнкерсы» пикировали в северной стороне. Оттуда долетали звуки взрывов.

— Отбой! — слышалась команда.

Так жил и работал штаб, связанный с полками телефонными проводами; разговоры с корпусом большей частью велись по радио.

— Штабу корпуса, полковнику… — Беляев протянул своему помощнику коротенький листок бумаги, исписанный каллиграфическим почерком. — Первый батальон булатовского полка подошел к высоте 113… На рацию, быстро!