Чтение онлайн

Леля — это имя девочки, которая живет на Островах. Он никогда еще не осмелился назвать ее так в глаза. Только вот так, после первой части шифра «46–12» — по телефону. Или разве когда никто не может подслушать, и то не шепотом, а тихим дыханием… Он не знает ее фамилии. Он не видел никогда даже дома, из которого она выходит к нему навстречу. Двухэтажный каменный особняк невдалеке от Петровского дуба, стоит среди деревьев на аллее. За ним, значит, есть еще какой-то дом, но его с аллеи не видно. И вот откуда-то оттуда, всегда неизменно, справа огибая угол особняка, появляется Леля и, отворив железную калитку невысокой сквозной ограды, пропускает впереди себя подбежавшую, нетерпеливо ждущую собаку и следом выходит сама.

Шифр еще раз сработал, не оборвалась тоненькая ниточка провода, каким-то чудом соединявшая телефон между хлопающих дверей магазина с тем неизвестным дальним телефоном далеко за рекой, за мостом, за деревьями, там, на Островах. Он поспешно выходит на улицу, чувствуя усталость счастливого облегчения, и ни о чем не может думать, но, закрывая глаза вечером в постели, засыпая, вздрагивает от екнувшего страхом сердца: а что же будет в следующий раз, если вдруг оборвется ниточка? Никогда уже не явится собака с глазами как мельничные колеса? Что тогда делать? Ничего. Уж лучше пока только думать: завтра в три часа…

Алексейсеич отчетливо помнит все, даже что именно три часа, а не два, не пять. Он как будто плывет дальше по воспоминанию, как плывут под водой среди кораллов, водорослей, глазастых рыб, легко, без малейшего усилия. Он странным обширным зрением видит разом все: что было вокруг, рядом и вдалеке, у него за спиной, и даже что не в тот день было… Да нет, совершенно не то слово: «видит». Как неверно сказать: «видел» сон. Сон не «смотришь», а живешь, участвуешь в нем. Надо бы сказать: побывал во сне. А уж тем более вот то, что сейчас, — ведь это не сон, а действительность. Было и осталось жить в нем самом.

Нет, он не «видит», просто он идет то по аллее Елагина острова, то прямо по едва заметным тропинкам через просторные, зеленеющие молодой травкой поляны, и ветер с моря дует в лицо, шумит в ушах, прошлогодние листья шуршат у них под ногами. «У них»: у него и у девочки, которая идет с ним рядом.

…Значит, это уже «завтра», и пришло три часа, мельком отмечает Алексейсеич, они идут рядом, и ветер шумит в ушах, посвистывает в голых сучьях толстых черных дубов, серая овчарка Пенза бежит впереди, рыская по сторонам… Значит, они в то время гуляли уже вдвоем! А ведь началось все с того, что его ради компании позвал погулять вместе школьный приятель, этот Коля Чешер, и они несколько раз ходили на прогулку по Островам втроем, прогуливаясь по старинному, совсем обезлюдевшему, заброшенному после революции парку: эта девочка… Девочка? Она ведь была почти взрослая. Взрослая, но все-таки, конечно, еще девочка. Он и глянуть-то как следует на нее стеснялся, когда она шла посредине, с забавной старательностью поддерживая оживленный легкий разговор, как ее, наверное, учили. Он едва разглядел мельком ее как-то уютно запахнутое мягонькое пальтишко колокольчиком и высоко зашнурованные ботинки на низких по-детски каблуках.

Коля — никудышный ученик из богатой смешанной семьи: мать — русская купчиха, отец — англичанин, вот и получился такой Колька Чешер — слова не знавший по-английски, добродушный, разболтанный, рассеянный, ленивый купеческий сынок. Однако внешне всегда подтянутый, щеголеватый, выглаженный, фуражка чуть набекрень и, главное, сверкающие крепкие ботинки — и рядом Алешка в своих незабываемо-позорных и окаянных парусиновых туфлях. Подошвы, сношенные до толщины листка бумаги — это бы еще ничего; сквозь них, конечно, чувствуешь каждый камешек и влажность земли, да этого хоть не видно никому. А уж эти протертые на мизинцах дырки с торчащими размеренными кончиками побелевших ниток, безуспешно замазанных рыжей ваксой! И гороховое, реденького материальчика пальтецо, из которого он давно вырос.

Таким он сам видел себя тогда, и это представлялось ему верным отражением всей его жизни, его места в мире и ожидавшего его будущего…

Скоро они сами заметили, что гулять так, втроем, как-то смешно и скучно. Коля предложил: давай по очереди — раз ты, раз я. Так и сделали. Она как будто ничего и не заметила. Ей было все равно — после уроков полагалось, наверное, гулять в парке, и нужно, чтоб, кроме собаки, ее сопровождал хоть какой-нибудь приличный мальчик, вот и все.

Номер ее телефона знал только Коля, и неотступно томила Алешу тревога. Вдруг в один прекрасный день все оборвется.

Просто Коля промолчит. Позабудет или не захочет ему ничего сказать, и разом все кончится: Острова, прогулки, Леля.

До чего же беден, безлюден и несчастлив был в то время его мир, если эти пустенькие прогулки с девочкой он так ярко и свежо помнил сегодня, в самом конце жизни!

В какой-то день при прощании он решился, очень быстро и как бы вскользь, внутренне замирая, спросить:

— Как же теперь будет?.. Может быть… послезавтра?

Леля, низко нагнувшись, стала гладить вдоль спины собаку, приговаривая:

— Слышишь, Пензочка? Послезавтра? Ты пойдешь послезавтра?

Собака обернулась, наклонив голову набок, насторожилась, внимательно вслушиваясь, стараясь понять.

— А к чему это вы нас спрашиваете? — искоса глянув на него, спросила Леля. Они смотрели на него вдвоем, снизу, и он думал, что бы он ни ответил — все будет глупо, потому что надо отвечать вроде и ей и собаке вместе, и пробормотал, конечно, что-то несуразное.

— Потому что… я думал… раз завтра должен Коля, — и осекся, уловив ее открыто насмешливый взгляд. Собака и та вовсе равнодушно отвернулась.

— Ах, вот оно что?.. — протянула Леля и опять позвала: — Пенза! — Собака мгновенно обернулась, подобралась. Это была строгая, обученная собака. — Коля нам ничего не должен?.. Да?.. И мы никому не должны! — Собака умиротворенно мотнула раза два хвостом, уловив насмешливый разговорный тон голоса. — А кому просто не очень хочется гулять, пожалуйста! Пошли!

Она отворила калитку, вошла за ограду и спокойно прикрыла ее за собой. Прощально лязгнула защелка витой железной ручки.

— Хочется!.. — в ужасе, что все испорчено, кончено — она уже уходит, отчаянно выпалил Алеша.

Она прошла уже несколько шагов, приостановившись, не оборачиваясь, пожала плечами.

— Нет, нет, я же понимаю, вам без Коли скучно…

— Неправда… Что же мне делать?.. У меня ведь нет вашего номера телефона даже. Я поэтому…

— Наверное, вам он не нужен.

— Неправда, нужен.

— Ну, если вам вдруг захочется?.. Вы можете позвонить когда угодно. Хоть послезавтра или завтра. Мне все равно… Ах да, вы сказали, что не знаете нашего номера? Это правда?

В середине разговора она понемногу повернулась к нему лицом. Засунула руку в глубокий карман своего пальтишка, неуверенно пошарила, как будто не находя, чего искала, не сразу нащупала и вытащила бумажку-листок, вырванный из тетрадки. С некоторым удивлением недоверчиво его рассмотрела:

— Гм!.. Да, вот тут как раз у меня записано для чего-то!

Сложила листок, провела по сгибу розовыми, ровно и кругло, коротко подстриженными ноготками и оторвала узкую полоску.

Вот с этого дня у него навсегда остался номер ее телефона и навсегда условленное место встречи у Петровского дуба, в аллее на Островах, возле ее дома.

В закутке между хлопающими дверьми какого-нибудь магазина он снимал трубку, нажимал кнопку «А» и выговаривал заклинание: «46–12, Леля» — и в назначенный час короткими переходами, пять шагов вперед, пять шагов обратно, прохаживался у старинного толстого Петровского дуба, почтительно огороженного чугунной оградой прямо посреди проезжей дороги.