Чтение онлайн

За спиной прошелестел возмущенный гул голосов, их перекрыли спокойные слова Триоль: "Спокойно, друзья! У Джереми последствия травмы, параноидальный бред. Мы должны проявить сочувствие и понимание".

Хорёк вслепую карабкался по склону, цепляясь за колючие кусты и обдирая ладони, а над Эколой разносилась речь Джереми. Она хлестала и жалила сильнее колючек, подстегивала, гнала вперед. Он, Марк, должен прекратить это безобразие и заткнуть рот мальчишке, пока его не услышал Верхаен!

"Они подменили нам память. Вспомните своё детство - оно у всех у нас одинаковое! Я докажу!"

Но доказать Джереми не успел.

Вместо этого раздался усиленный микрофоном шум возни, вскрикивания, звук тяжёлого дыхания, и все смолкло.

Несчастный психолог, успевший к тому времени выбраться на ровную поверхность, стоял под столбом, и, задыхаясь от прыгающего в горле сердца, пытался сфокусировать вновь обретённое зрение на черном пятне репродуктора.

"Фреттхен, - раздался как будто совсем близко, над ухом, зловещий скрип, - вы мне за это ответите".

Хорек обессиленно рухнул на жёсткие колючки и впервые в жизни разрыдался, как ребёнок.

– Вот так, всё сломать, одним взмахом руки, не подумав, не зная, что к чему, не разобравшись... И это после всего хорошего, что мы для вас сделали. Неблагодарные поросята, вот вы кто, - спокойно сказал Гельмут Верхаен.

Но, как ни прекрасно профессор владел собой, одно веко у него дергалось, а старчески-пятнистые пальцы судорожно переплелись поверх закрытой картонной папки с надписью "Happy Birds".

По левую руку от него жался за столом Хорек, а вдоль стены выстроились - кто, мрачно кусая губы, кто с повинно склонённой головой, кто с глупой улыбкой, а кто и со слезами на глазах - Джереми, Хайли, Боб и Вилина.

– Правду говорят, - с нажимом произнес Верхаен, - не делай людям добра - не получишь зла. Вы, все четверо - великолепное этому подтверждение.

– Лабораторные крысы мы, а не поросята, - буркнул Джереми, не поднимая взгляда.
– За что нам быть благодарными? За то, что превратили нас в марионеток...
– он, хоть и смотрел по-прежнему в пол, заговорил дерзко, - ...украли память, осчастливили насильно, хотя мы об этом не просили?

– Что ты там бормочешь себе под нос? Давай, говори смелее. Теперь - можно. Маскарад окончен. Не просили, стало быть? Ты в этом уверен? Как ты можешь утверждать, что у вас украли память, когда ты не помнишь ни того, как именно с ней расстался, ни что это была за память? Ты хотя бы представляешь себе, от чего избавился?

Джереми неуверенно пожал плечами. Представлял ли он? Вряд ли. Смутные картинки теснились в подсознании, из снов проникали в явь. Черные и седые пряди, зажатые в его детском кулачке. Он - символически отделяющий боль от жизни, старость от молодости. Большая картонная коробка. Ванна, полная темной воды. Удушье и страх.

Что они означали, эти сценки из его прошлой жизни? Какую ценность имели?

В словах профессора звучала издёвка. Он-то знал, о чём забыл Джереми.

– А ты с ним согласен, так?
– Верхаен повернулся к Хайли, который понуро стоял у стены, сунув, по привычке, руки в карманы.
– Согласен с тем, что говорит этот глупец? Не ты ли, парень, три года назад ползал передо мной на коленях, умоляя избавить тебя от мучительных воспоминаний? Не помнишь?
– его костлявый указательный палец, казалось, норовил вонзиться Хайли в грудь.
– Конечно, ведь мы всё стерли. После того, как над тобой надругался отчим, ты дважды пытался покончить с собой. Первый раз - спрыгнул с балкона и сломал руку, а второй - хотел повеситься на отопительной трубе. Счастье, что она насквозь прогнила и обвалилась.

– Я... не помню, - помертвев лицом, прошептал Хайли.

В разговор вмешался Хорёк.

– Почти у каждого разума, друзья мои, внутри есть печальная запретная территория, которую личность, чтобы выжить, обносит высоким забором. Воспоминания о травме, которые невозможно ни переработать, ни интегрировать в собственную психику. Сознание изолирует их, делает недоступными, а мы только помогли этому процессу.

– Ты, - повернулся Верхаен к Джереми, - всё своё детство провёл рядом с матерью, больной шизофренией. Счастье, что остался жив, по твоим словам, она несколько раз пыталась от тебя избавиться. А когда её не стало - очутился на улице, жил подаянием. Когда тебя привезли в Эколу, ты весил двадцать пять килограммов, как восьмилетний мальчик. Помнишь, как играл на губной гармошке у здания торгового центра? Не отвечай, вопрос риторический.

Джереми скрипнул зубами - и зажмурился так крепко, что перед глазами вспыхнули разноцветные искры. В какую-то долю секунды ему показалось, что он помнит. Уличный шум, коробка на асфальте, яркие зеркала витрин... онемелые, кровоточащие губы... текущая мимо гладкая толпа людей. И над всем этим - лёгкая, лучистая, узнаваемая - порхала мелодия. Грусть и нежность, восторг и отчаяние переплелись в ней.

Еще через секунду он сморгнул видение, как слезу. Оно развеялось, словно дурман, словно ядовитый папиросный дым, оставив после себя тягостное недоумение и чувство бесприютности, обиды на весь мир - прекрасный для других, но жестокий к нему. Вот что ощущал тогда Джереми, вот от какой несправедливости укрылся три года назад в Эколе.

Захваченный не то воспоминаниями, не то игрой воображения, растерянный и смущённый, он отвлекся и прослушал то, что Гельмут Верхаен говорил Бобу.

– ...ты, жертва кибермоббинга! Помнишь, как над тобой измывались в чатах? Да-да, здесь ты не знаешь, что такое интернет, мы скрыли это от вас, а тогда он был для тебя пыткой. Посмешище всей школы... Ты помнишь, каково это, быть морально опущенным, боксёрской грушей, изгоем, которого пинают все, кому не лень. А как ты травился таблетками? Как тебя вытаскивали с того света?

Джереми искоса глянул на Боба - тот уже не улыбался, а опустив голову, кусал губы, и тяжело, с присвистом дышал.

– Я спас вас от кошмара, и вот что получил в награду. Чёрную неблагодарность!
– горько сказал Верхаен.
– Вот уж правда, леопарда не перекрасишь, а что сгнило - так и останется гнилым. Да, мы ошиблись. Нам следовало пригласить в проект не какую-то шваль, а парней и девушек из приличных семей. Вот так-то.

– А я?
– слабым голосом спросила Вилина.

– Ах, да. Ты. А тебя, девочка, мы взяли из психиатрической больницы имени святой Терезы. Помнишь, сколько раз ты сходила с ума, с тех пор, как погибла твоя семья? Отца и мать, и маленькую сестренку разметало в клочья на твоих глазах, пока ты махала им из окна. Кстати, тех, кто подложил в машину взрывное устройство так и не нашли. Ты не могла забыть родных, правда? Не плачь, это так. Не потому ли ты до сих пор боишься любви, что знаешь: любимых отнимает смерть? А теперь этот идиот станет утверждать, что мы украли у тебя память? Мы подарили тебе забвение и душевное здоровье. Ладно. Не будем терять время. Проект больше не нуждается в ваших услугах, а это значит, что сегодня же вы - все четверо - покинете Эколу. Вы что-то хотели сказать, Марк?

Фреттхен вздрогнул, словно застигнутый врасплох, и решительно затряс головой.

– Нет-нет, вы очень хорошо все объяснили, Гельмут.

Он смотрел на понурых ребят с жалостью.

– Вы вернёте нам старую память?
– робко спросил Джереми. От его дерзкого задора не осталось и следа. Но он не раскаивался, нет. Наоборот, у него отчего-то возникла уверенность, что исход всей истории был предрешён, и если сейчас разыграть её с чистого листа - она бы закончилась так же. Вилина не смогла бы полюбить Роберта. Он, Джереми, отверг бы своё фальшивое детство. Хайли сошелся бы с работниками и стащил у них ключ от радиоцентра. Чтобы сыграть спектакль по-новому, нужно написать другой сценарий - но кто взялся бы за такое?