Чтение онлайн

Тишина затянулась.

Затем...

Низкий смешок.

У меня все оборвалось внутри.

— Даже кончить не смогла, да? — голос Райкера был полон мрачного веселья и чего-то совершенно иного — чего-то голодного. — Это потому, что тебе нужны вовсе не твои шаловливые пальчики.

Я тихонько заскулила. Ох, блядь.

Я смотрела на свое отражение в зеркале: тяжело вздымающаяся грудь, раскрасневшееся лицо и приоткрытые губы.

Меня поймали с поличным, но что самое ужасное? Я не чувствовала себя униженной — я чувствовала себя так, словно только что сама вложила ему в руки нож и бросила вызов пустить его в ход.

Неужели это и было моим сексуальным пробуждением?

РАЙКЕР

Ралстон бежал, как человек, который никогда раньше по-настоящему не испытывал страха.

Я смотрел, как он скрывается вниз по улице, одной рукой сжимая ребра, а другой в спешке нащупывая телефон. Его дыхание вырывалось рваными вздохами, а безупречная форма «Цитадели» была порвана и перепачкана кровью: он не привык к такому — к боли, к осознанию того, что кто-то более крупный, сильный и темный взял его на прицел.

Он думал, что его имя что-то значит, что медь на воротнике, семейные деньги и годы папиной защиты делали его неприкасаемым.

Теперь он усвоил урок.

Мне следовало позволить всему на этом закончиться. Следовало уйти в другую сторону.

Но я этого не сделал.

Вместо этого я повернул обратно к отелю с по-прежнему зашкаливающим пульсом и саднящими, сбитыми в кровь костяшками.

Изабель исчезла.

Она бросила зонт — зонт Ралстона — прямо там, на тротуаре, прежде чем скрыться внутри. Она смотрела на меня так, будто не была уверена в том, что видит, словно была напугана, но в памяти отложилось вовсе не это.

В памяти отложилось то, что скрывалось за этим страхом. Что-то еще. Что-то, в чем она еще сама не разобралась.

Я зашел в отель через боковой вход, быстро продвигаясь по коридорам и держась в тени: мне не нужно было, чтобы портье спрашивал, зачем я вернулся, и не нужно было, чтобы камеры видеонаблюдения фиксировали меня слишком много раз за один день.

Она была расстроена, это было очевидно.

Но мне не нравилось пребывать в неведении и не нравилось не видеть.

Быстрый взгляд на вестибюль подсказал мне, что к лифтам она не подходила и на гостевые этажи не направлялась. Нет. Она пошла по коридору, ведущему в заднюю часть отеля. Туда, куда уходил персонал, когда не хотел, чтобы его видели.

Я пошел следом.

В воздухе едва уловимо витал ее аромат — ваниль и что-то более мягкое, что-то теплое. То, что мне совершенно не следовало замечать, но я, блядь, все равно замечал.

Служебные уборные были спрятаны в конце коридора, рядом с комнатой отдыха.

Одна из дверей была закрыта.

Я подошел ближе, прислушиваясь. Сначала ничего. Затем — звук льющейся воды.

Она была внутри.

Хорошо. Она взяла секунду, чтобы перевести дух и взять себя в руки. Этого должно было быть достаточно; мне следовало развернуться и уйти, оставить ее наедине с той бурей, что бушевала в ее голове.

Но тут я услышал это.

Тихо. Напряженно.

Звук, который я знал слишком, блядь, хорошо.

Я замер, и каждая мышца в моем теле напряглась.

Она что, плакала?

Мои пальцы сжались в кулаки: от мысли о том, что она дрожит и рассыпается на части за этой дверью, что-то острое скрутилось внизу моего живота. Возможно, мне следовало повести себя иначе.

Нет.

Я прислушался внимательнее. И тогда я понял: она не плакала. Она дышала — неровно, прерывисто. Ее дыхание срывалось вовсе не от рыданий, оно срывалось от чего-то другого.

Блядь.

Этот звук — низкий, запыхавшийся, с легкой паузой между выдохами — не был горем.

Это была потребность.

Жар мгновенно и резко лизнул мой позвоночник.

Я уперся рукой в дверной косяк, медленно выдыхая через нос.

Иисусе Христе.

Мне следовало уйти и оставить ее в покое. Но я этого не сделал. Я стоял там с тяжело бьющимся пульсом и сжатой челюстью, а мое тело уже реагировало. Потому что я знал эти звуки. И от этих звуков у меня моментально встал.

Мне не следовало стучать в дверь. Следовало уйти, засунуть руки в карманы, развернуться на каблуках и увеличить расстояние между нами настолько, насколько это возможно.

Но я этого не сделал.

Вместо этого я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Изабель стояла перед раковиной; ее пальцы вцепились в край столешницы, а тело застыло в напряжении. Зеркало над раковиной все еще было запотевшим от душа, который она так и не приняла, а воздух был густым от жара и ее безошибочно узнаваемого аромата.

Она увидела меня в зеркале прежде, чем повернуться. Ее губы слегка приоткрылись, а щеки пылали румянцем.

Я закрыл за собой дверь — не на замок, просто прикрыл.

Она не пошевелилась и ничего не сказала. Ей и не нужно было. Потому что я знал.

Знал точно, чем она занималась, почему ее кожа так светилась, почему ее дыхание все еще было слишком частым и почему она никак не могла встретиться со мной взглядом.

Она пыталась стереть это: вымыла руки, растерла кожу, но это не имело никакого значения. Я все еще чувствовал ее запах.

Я подошел ближе. Медленно. Намеренно.

Ее дыхание прервалось, но она не отступила.

Я потянулся к ее руке — к правой, потому что знал, — и нежно взял ее в свою. Ее пальцы слегка задрожали, когда я поднес их к губам и поцеловал.

Мягко. Едва касаясь. Ее аромат въелся в кожу — теплый, слабо сладкий и чертовски притягательный. Я сделал глубокий вдох, проводя губами по кончикам ее пальцев и выдыхая на них тепло.

Она вздрогнула.

— Ты в порядке? — спросил я голосом более низким, чем планировал.

Она быстро кивнула, но ее пульс бешено бился на шее.

— Я... я в порядке.

Ложь.

Она была смущена, может быть, даже пристыжена, и это было мило. Эта мягкость, эта невинность, эта первозданная, беззащитная реакция — словно она не знала, что делать с тяжестью этого момента.

А вот я знал.

Потому что, блядь, я хотел.

Хотел почувствовать жар ее кожи на своих губах, хотел попробовать на вкус ту скользкую, ноющую часть ее тела, к которой она прикасалась всего пару минут назад.