Чтение онлайн

— Ты чего так на меня смотришь, а? Проблем захотел? Я тебе покажу...

Николай Евгеньевич не отступает. Его улыбка становится только шире, опаснее. Глаза сужаются.

— Ой-ой. Не нервничайте, Георгий Валерьевич. Вам сейчас противопоказано. Иначе — не микро-, а самый настоящий инсульт получите. А вам надо быть на ногах. Судья не будет ждать, пока вы... восстановитесь. — Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

В этот момент в его кармане резко вибрирует телефон. Мелодичный, деловой гудок. Он не сводит с меня глаз, достает аппарат, подносит к уху. Его взгляд — насмешливый, пронзительный.

— Да, Зоя? — говорит он громко, отчетливо. Намеренно. — Через час освобождаюсь. Жду. — Пауза. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде — торжество, вызов. — Кстати, Георгия выписывают сегодня.

Зоя... и он? Уже?! Пока я тут... с этой... прилипчивой мымрой… Предательство. Новое. Острое.

Мир сужается до точки. Темнеет в глазах. Сердце колотится бешено, гулко в ушах. Начинаю трястись — мелко, беспомощно, как в лихорадке. Грудь сжимает тисками, воздуха не хватает.

— Гоша! Гоша, милый! Не слушай его! — Римма снова прилипает ко мне, обвивает руками, прижимает мою трясущуюся голову к своей костлявой груди. Ее шепот горячий, лихорадочный: — У тебя теперь есть я! Я! Зоя — прошлое! Она тебя предала! Мы будем счастливы! Я обещаю! Обещаю…

Ее слова тонут в гуле крови. Я закрываю глаза. Отвращение. Злоба. Бессилие. И ледяное понимание: эта сумасшедшая — мое единственное, жалкое пристанище. На сейчас. Перетерпеть. Надо перетерпеть. Пока не наберусь сил.

Холодный фужер минералки покрывается испариной у меня в пальцах. Запах свежесмолотого кофе и теплого круассана из кондитерской витрины смешивается с дорогим одеколоном отца — терпким.

Мы сидим в глубине зала кафе, за столиком у стены, заросшей декоративным мелким плющом. Отец методично листает меню, его пальцы с привычной властностью отстукивают по страницам.

А я нервничаю. Ждем.

— Он опаздывает? — Игнат не поднимает глаз от меню, голос ровный, но в нем — стальной крючок проверки.

— Нет, пап, — бормочу я, сглатывая комок в горле.

— А такое ощущение, что опаздывает.

И тут дверь распахивается. И входит он. Николай.

Он не просто входит — он заполняет пространство. Высокий, шире в плечах, чем я запомнила в больничном хаосе. Темно-серый костюм сидит безупречно, подчеркивая мощную линию спины, узкую талию. Белоснежная рубашка оттеняет легкую бледность кожи, резкие, словно высеченные резцом, черты лица.

Папа откладывает меню с мягким стуком. Его взгляд следит за каждым движением Николая: как он легко отклоняет предложение метрдотеля, как уверенным шагом идет между столиками, не задевая ни одного стула, как его взгляд на мгновение останавливается на отце, оценивающе, без подобострастия.

— Хм, — тихо выдыхает отец, не сводя с него глаз. — Пока все нравится. Николаша держится молодцом.

— Пап! — Шепот вырывается обжигающим. Щеки мгновенно вспыхивают. — Не называй его так!

Игнат поворачивает ко мне лицо. В его глазах — привычная, усталая снисходительность и... едва уловимая усмешка.

— Поздно, Зоинька. Я уже привык. Николаша он и есть Николаша. Для меня. Во такой я бессовестный старик.

Николай подходит к столику. Его тень падает на белую скатерть. Он протягивает руку папе. Твердое, уверенное рукопожатие. Не слишком длинное, не слишком короткое. Достойное.

— Николай Евгеньевич Волков, — представляется он, голос — тот самый, низкий баритон, способный заглушить любой хаос.

— Игнат Федорович, отец Зои, — отзывается отец, его пальцы на миг сжимаются чуть сильнее, проверяя хватку. Отпускает. — Не смущает присутствие престарелого отца? — Вопрос звучит легко, но стальной стержень в нем чувствуется.

Николай поворачивается, его взгляд мягко ложится на меня. В уголках глаз — те самые, резкие морщинки — теплеет.

— Ничуть, Игнат Федорович. Напротив, рад познакомиться. Был бы рад познакомиться и с матерью Зои.

Отец фыркает, но в звуке слышится скорее одобрение, чем насмешка.

— С матерью? Ха. Сначала я должен тебя одобрить, Николаша. Основательно. А потом... потом вас обязательно ждет общий семейный ужин.

Николай не моргнул. Не поправил насчет "Николаши". Только легкая, почти невидимая искорка промелькнула в его темных глазах. Он легко кивает.

— Ожидаемо.

Игнат пожимает ему руку еще раз, теперь уже явно одобрительно. Похлопывает по костяшкам.

— Ну, садись, садись, Николаша. Не стой столбом.

Я сижу, чувствуя, как жар от щек расползается по шее, до самого декольте. Молчу. Словно язык прилип к нёбу. Николай снимает пиджак, вешает его на спинку стула рядом со мной. Его рукав из тонкой шерсти на миг касается моего плеча. Искра. Садится. Поворачивается ко мне.

— Почему так смущена, Зоя? — Его голос тише, теплее, чем с отцом. Пальцы лежат на столешнице — длинные, сильные, с аккуратными ногтями. — Щеки как маков цвет.

— Ой, да присоединяюсь к вопросу! — Отец подливает масла в огонь, его глаза лукаво щурятся. — Что случилось, доченька?

Я отпиваю глоток ледяной минералки. Шипит на языке, обжигает горло.

— Чувствую себя... не взрослой теткой, — выдыхаю я, избегая их взглядов, смотря на узор на скатерти. — А... школьницей.

Отец протягивает руку через стол, его шершавая ладонь накрывает мою на мгновение.

— Для меня ты всегда будешь девочкой, Зоинька. Как и твоя сестра... — Он делает паузу, и в его голосе появляется знакомая, едкая горечь. —...хотя та, надо признать, очень противная девочка. Совсем голову потеряла.

Николай берет меню, но не открывает. Его взгляд скользит между нами, впитывая напряжение.

— Кстати, о вашей дочери, Игнат Федорович, — говорит он ровно. — Георгия сегодня выписали. Забрала Римма Игнатовна.

Игнат тяжело вздыхает.

— Ну что ж... — Он отодвигает стакан с водой. — Может, хоть теперь угомонится? Ведь получила же, чего так жаждала. Своего Гошеньку... в беде и без гроша. Теперь ее крест. Тащи на себе, Римма. — Он качает головой, потом резко поворачивается к Николаю. Его взгляд становится пристальным, испытующим. — А у тебя, Николаша, какие желания? Какие надежды на эту жизнь?

Николай откладывает меню. Складывает руки перед собой. Его поза прямая, уверенная, но без напряжения.

— Желания просты, Игнат Федорович. Быть счастливым. — Его взгляд, теплый и тяжелый, ложится на меня. Потом возвращается к отцу. — А надежды... Я доволен тем, что имею. Заведывать городской больницей — дело, которому я посвятил жизнь. Всегда хотел быть врачом, помогать. Возможно, вам это покажется... — он ищет слово, —...недостаточно амбициозным? Особенно на фоне вашей семьи. Бизнес, капиталы... Меня это никогда не прельщало.