Чтение онлайн

— Так скоро ты можешь опять влипнуть в какого-то неконкретного мужика.

Хочу поругаться с папой, но понимаю… он волнуется и переживает. Я кладу свою руку поверх его, чувствую узловатые костяшки.

— Я должна выпить это чертово кофе, пап, — заявляю я. — Не хочу я утонуть в жалости к себе и самокопании. Да, я еще не разведена на бумагах, но мужа у меня больше нет. Я должна страдать? Не буду. Я слишком высоко ценю свою жизнь и себя. ни минуты не потрачу на слезки по Гоше.

— Просто обещай, что не влипнешь в неприятности. Скажи мне, что ты не из-за отчаяния пойдешь пить кофе с каким-то врачом?

— Нет, не из-за отчаяния, — сжимаю его ладонь. — Из-за любопытства. Из-за желания жить дальше.

— Врач, значит, — папа поправляет лацканы пиджака, — ну… я не против того, чтобы в нашей семье был врач. Все-таки, у меня тот возраст, например. Столько болячек появляется…

— Пап, ты уже ищешь как использовать Николая?

— Определенно.

Сергей Михайлович кашляет в кулак, напоминая о своем присутствии.

— Возвращаясь к делам земным, — его перо снова скользит по бумаге, — заявка на арест… — он обращает взгляд на экран ноутбука, а после клацает несколькими клавишами, — ушла.

— Я с тобой пойду на это кофе, — папа шепчет и смотрит перед собой обеспокоенно.

— Пап, это будет странно…

— Я уже в том возрасте, когда мне можно простить странности, а если твой Николаша их мне не простит, — он вновь смотрит на меня с отцовским беспокойством, — то я буду резко против ваших отношений.

— Мы же говорим лишь о кофе…

— Кофе это уже отношения, — фыркает, — я в этих вопросах старомоден.

Скрип дубовых половиц под моими каблуками звучит как обвинение в тишине отцовской библиотеки. Пахнет здесь всегда одинаково — пылью, бумагой и кожей.

Свет от массивной бронзовой лампы с зеленым абажуром выхватывает из полумрака только стол и его лицо. Моего отца. Он сидит в кресле. Пальцы сложены домиком перед собой.

Смотрит на меня не мигая. Смотрит так, как всегда смотрел на меня — с этой вечной усталой снисходительностью.

Гнев подкатывает к горлу горячим, кислым комком. Я чувствую, как на шее набухают вены, как дрожат руки. Сейчас или никогда.

— Помоги ему! — Мой голос вырывается резко, слишком громко для этой тишины библиотеки. — Слышишь, папа? Гоше нужна помощь! Твои деньги, твои связи! Его бизнес рушится из-за этой… из-за твоей любимицы! Из-за Зои!

Он не шевелится. Только тяжелые веки чуть приспущены.

— Римма, снизи тон, — говорит он спокойно, без повышения голоса. Но в этой ровности — сталь. — Если Георгий мужчина, он сам выплывет. Не мальчик.

«Сам выплывет»? Когда его намеренно топят?! Зоя с ее адвокатами, с папиными архивами банковских переводов!

Она уничтожает его, и папа ей опять помогает уничтожать Гошу.

— Ты всегда ее любил больше! — Выкрикиваю я, и голос срывается на визг. Слезы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не перед ним. — Всегда! Она твоя золотая девочка! А я? Я что? Мебель? И даже сейчас! Даже сейчас, когда она виновата… виновата в смерти моего внука! Твоего правнука! Она довела Аню до выкидыша своим психозом, своими бриллиантами, своей ненавистью! А ты? Ты на ее стороне! Ты финансируешь ее войну против того, кого… кого любит твоя внучка!

Я задыхаюсь. Библиотека плывет перед глазами. Запах старой бумаги и кожанных переплетов смешивается с моим собственным, едким потом и сладкими духами. Папа медленно поднимает руку, берет чашку с черным кофе. Делает крошечный глоток. Спокойно. Как будто я не ору тут как сумасшедшая.

— Пап! — В дверь врывается Аня. Ее лицо — маска страдания, заплаканное, опухшее. Она бросается ко мне, цепляется за руку, но ее глаза — полные слез и немого укора — устремлены на деда. — Дедушка! Как вы можете?! Вам совсем не жалко меня? Не жалко моего малыша? Я потеряла ребенка! Из-за них! А вы… вы помогаете тете Зое добить Гошу? Добить нас?!

И тут что-то в отце ломается. Терпение, всегда такое бездонное иссякает. Он РЕЗКО встает. Кресло с грохотом отъезжает назад по дубовому полу. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено яростью. Настоящей, первобытной. Он никогда так не смотрел на меня. Никогда.

— Жалко?! — Его голос гремит, как удар грома, заставляя содрогнуться даже толстые стены библиотеки. Он тычет пальцем, толстым и узловатым, прямо в лицо Ане. Она взвизгивает и отшатывается ко мне. — Мне жалко МАЛОЛЕТНЮЮ ШАЛАВУ, которая раздвинула ноги перед мужем своей же тети?! Перед женатым мужчиной?! У которой мозгов не хватило даже на резинку?!

Аня ахает, как от пощечины. Ее лицо белеет, губы дрожат. Я пытаюсь прикрыть ее, но отец уже поворачивается ко мне. Его глаза — раскаленные угли.

— А тебе, Римма, не жалко?! — Он орет так, что стекла в книжных шкафах дребезжат. — Не жалко, что ты воспитала… ЭТО?! Что у твоей дочери в голове вместо мозгов — одна идея фикс: соблазнить взрослого, чужого мужика?! Ты что, маньячку растила?! Или сама ей мозги запудрила, подложила под того, кто когда-то выбрал не тебя, а твою сестру?!

Каждое слово — удар ножом. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Он прав. Черт возьми, он прав в самой страшной части. И от этого больно в сто раз сильнее.

— Вы… вы опозорили меня! — Отец не унимается. Он шагает к нам, его тень накрывает нас, как саван. — Перед всей семьей! Перед всеми, кого я знаю! Кто теперь посмотрит на эту… — он снова тычет пальцем в Аню, — …на эту шлюху?! Кому она теперь нужна?! Никто! Все знают! Все смеются! Все обсуждают, как она сосала Георгия! На кухне! В костюме горничной! Видео это видел весь город!

Аня рыдает, пряча лицо у меня на плече. Ее тело сотрясают судороги. Я чувствую влагу ее слез сквозь блузку, ее дрожь. Но отец неумолим. Он наклоняется к ней, его дыхание горячее.

— И если ты, тупая девчонка, не возьмешься за ум, не отвалишь от этого подонка и не попытаешься хоть как-то исправить свою испорченную репутацию, — он шипит, как разъяренный змей, — я тебя от греха подальше в монастырь упрячу! С глаз долой! Чтоб семью мою дальше не позорила!

— Папа! — Вопль вырывается из меня. Боль, обида, дикая злость на него, на Зою, на весь этот несправедливый мир, сливаются воедино. — Ты не имеешь права! Ты… ты всегда был плохим отцом! Для меня! Ты никогда меня не любил! Никогда! Только ее! Всегда только Зою!

Бешенство, слепое и разрушительное, охватывает меня. Я отталкиваю Аню, шагаю к ближайшему стеллажу. Мои пальцы натыкаются на тяжелые, в кожаном переплете тома. Не думая, хватаю первый попавшийся. Швыряю его на пол перед отцом. Книга с глухим стуком падает, раскрываясь, страницы веером. Пахнет разорванной бумагой и пылью.

— Римма! — рев отца заглушает все. — Прекрати!

Но я уже не могу. Я хватаю вторую книгу, третью… Швыряю их на пол, на стол, в сторону его кресла. Тяжелые фолианты падают с глухими ударами, рассыпая страницы, ломая переплеты. Библиотека наполняется грохотом падающих книг и моими безумными рыданиями. Я разрушаю его святыню. Как он разрушил мою жизнь. Как разрушила ее Зоя.