Чтение онлайн

Я стою в дверях, окидывая его взглядом с головы до ног. Мой муж. Георгий Иванович. Самодовольный кобель, который два часа назад орал в кабинете гинеколога. Теперь он выглядит как выброшенная тряпка. Жалко? Да. Противно липкой, тошнотворной волной подкатывает к горлу. Я медленно выдыхаю, выталкивая эту слабость наружу вместе с воздухом, пропитанным больничной вонью.

Его веки вздргаивают. Медленно, с усилием приподнимаются. Глаза, обычно такие живые, самодовольные, теперь мутные, запавшие. Он фокусируется на мне. Узнает. Губы шевелятся беззвучно, потом слышится хриплый шепот, едва различимый над его собственным свистящим дыханием:

— Милая… ты не ушла…

Кривая, слабая попытка улыбки искажает его серое лицо. Жалость снова дергает за сердце, теплая и липкая.

Но тут Николай Евгеньевич, стоящий чуть позади меня, словно улавливая эту опасную слабину, говорит ровным, бесстрастным тоном, глядя не на Гошу, а куда-то в пространство над его головой:

— После грамотной реабилитации, периода восстановления и неукоснительного соблюдения рекомендаций, Георгий Валерьевич проживет долгую и полноценную жизнь. Да, придется строго следить за питанием, распорядком дня, дозировать физические нагрузки. Но прогноз благоприятный. Пока никто не умирает, — он делает едва заметную паузу, — и не планирует становиться инвалидом.

Я вижу, как глаза Гоши, только что такие жалкие, тусклые, вспыхивают яростью. Он зло зыркает на Николая Евгеньевича, который невозмутимо стоит рядом со мной, его смуглые руки сложены за спиной. Ага. Понятно. Хотел сыграть на жалости, разыграть карту умирающего лебедя, а этот чертов главврач одним точным ударом выбил ее из рук. Жалость мгновенно сменяется омерзительной гадливостью, горьким привкусом желчи во рту. Он даже тут пытается манипулировать.

— Милая, — хрипит он снова, голос слабее, но интонация та же — жалобно-умоляющая. Он пытается приподняться на локте, но сил нет, падает обратно на подушку, закашлявшись. Хрип-свист превращается в бульканье. — Ты… Аню с Риммой не слушай… — он ловит воздух. — Наговорили тебе… поди… всякого про меня… — Каждый слог дается с усилием, но он давит. — Зависть… у них… Гадкая зависть… У нас же… такая крепкая… замечательная семья…

Я слушаю этот хриплый поток лжи. Слушаю и чувствую, как внутри все сжимается в тугой, холодный ком. Он даже сейчас, едва дыша, врет. Пытается обелить себя, очернить их. Я медленно качаю головой. Хмыкаю. Коротко, сухо.

— Я слышала все твои слова в кабинете гинеколога, Гоша, — говорю я тихо, четко, глядя ему прямо в мутные глаза. — Каждое.

Его глаза расширяются. Паника. Настоящая. Он закашлялся снова, сильнее, лицо багровеет от напряжения.

— Бред! — вырывается у него хриплый крик. Он машет слабой рукой, сбивая край простыни. — Прединсультный бред! Я… я был не в себе! Не… не просто так я сейчас тут! — Он задыхается, хватая воздух ртом, как рыба. Свист усиливается. — Зоя… милая… будь умной… будь умной женщиной… — Он протягивает ко мне дрожащую руку с пятнами от капельницы. Кожа на ней кажется пергаментной, сухой. — Неужели… неужели у тебя… сердца нет?..

Я смотрю на эту руку. На этого жалкого, лживого человека на больничной койке. И вдруг расплываюсь в улыбке. Широкой. Ледяной. Без тени тепла.

— Ой, а как же видео? — я делаю театральную паузу, наслаждаясь его растерянным, испуганным взглядом. — Видео. Где наша милая, скромная Анечка в костюме горничной… демонстрирует свои недюжинные таланты. Сейчас все наши родственники восхищаются ею и тобой.

— Ты… — он хрипит, не в силах вымолвить больше. Злоба, бессильная и ядовитая, вспыхивает в его взгляде.

— Я буду разводиться, — говорю я спокойно, поворачиваясь к выходу. Встряхиваю волосами, будто сбрасываю с себя всю эту мерзость, всю липкую ложь Гоши. — Твои вещи перевезут к Римме и Анечке.

Я делаю шаг к двери.

— Проваливай! — срывается у него за спиной хриплый, полный ненависти вопль. Он пытается кричать, но голос срывается в сиплый шепот-визг. — Проваливай! Я… я только рад! Рад, слышишь?! Ты… ты постарела! Потеряла форму! Ты меня… ты меня уже давно не возбуждаешь! Стерва старая!

Я даже не оборачиваюсь. Николай Евгеньевич, стоявший все это время как каменное изваяние, делает шаг вперед к койке. Его голос, низкий и властный:

— Георгий Валерьевич, я вам советую успокоиться. Эмоциональные всплески сейчас категорически противопоказаны. Вы хотите повторения? Контролируйте себя. Или я помогу вам успокоиться медикаментозно.

— Уж… — оглядываюсь в дверях на Гошу, — не виа гра ли виновата, милый?

Я выхожу в коридор. Вдыхаю глубоко прохладный, хлорированный воздух.

За мной следует Николай Евгеньевич, плотно закрывая дверь палаты за собой.

— Какой же он жалкий…

— Но нервы потрепать будет способен, — отвечает с легкой усмешкой Николай Евгеньевич. — Мою старшую сестру муж изводил и после инфаркта.

Я останавливаюсь и оглядываюсь:

— Зачем вы делитесь личным?

— Людей обычно успокаивает то, что и у других тоже есть в семье проблемы, — пожимает плечами.

— А у вас самого какие проблемы? Хотя наверное у строгого главврача все хорошо в семье, — спрашиваю я нервно и грубо. опомнившись, тихо извиняюсь. — Простите. Это… День тяжелый. Нервы шалят. Напряжение… Еще раз извините. Я не должна была на вас срываться.

Я иду по коридору, не оглядываясь, спину держу прямо, но внутри все дрожит мелкой дрожью — от гнева, от гадливости, от адреналина.

За поворотом я выдыхаю и приваливаюсь к стене. Закрываю глаза, и вижу вновь бледное лицо.

Дышу ртом, часто-часто, будто только что вынырнула из ледяной воды. В горле ком, а в висках — дробь молоточков.

Жалкий. Совсем жалкий и слабый. Никчемный и какой-то противный.

Картинка не выходит из головы: серое, обвисшее лицо Гоши, мутные глаза, эта хрипящая лживая мольба... А я? Я была жестока? Слишком?

Мысль обжигает. Нет. Нет, он заслужил. Заслужил каждое слово, каждый холодный взгляд. Но в груди все равно пусто и... стыдно. Стыдно за эту пустоту.

Шаги. Уверенные, тяжелые, ритмично отдающиеся в тишине пустого коридора. Знакомые.

Знаю, кто. Запах предшествует ему — строгий древесный одеколон, смешанный с легкой ноткой антисептика.

Передо мной встает белый халат. Николай Евгеньевич. Невысоко протягивает пластиковый стаканчик с водой. Вода почти до краев, прозрачная, холодная. Конденсат стекает по стенкам.

— Пейте, — говорит он. Голос низкий, ровный.

Берегу стаканчик. Пластик скользкий, мокрый под пальцами. Делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, смывая ком. Еще глоток. И еще. Холод растекается внутри, приглушая дрожь, проясняя мысли. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — хриплю.

Он стоит, руки за спиной, смотрит не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его присутствие не давит. Оно... держит. Как стена, на которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.