Чтение онлайн

(«Хорошо. Я созову консилиум. Все старшие врачи должны согласиться. Если они скажут да – вы оперируете. Если нет – мы делаем ампутацию завтра.»)

Час ожидания тянется вечностью. Возвращаюсь к детям, сижу рядом с ними, глажу Нику по волосам, проверяю пульс у Даниила. Они мои приоритеты, моя ответственность. Но та девочка наверху...

– Мама, – Ника берет меня за руку, – ты думаешь про ту девочку, да?

– Откуда знаешь?

– У тебя такое лицо, как на работе. Когда ты решаешь, как спасти пациента.

Моя умная дочь. Она права. Это именно то состояние, когда врач взвешивает шансы, просчитывает риски, готовится к битве за жизнь.

Максим появляется в дверях палаты, делает мне знак подойти.

– Решение? – спрашиваю.

– Да, – кивает он. – Единогласно. Профессор убедил коллег. Они дают нам добро на операцию.

Чувствую, как в груди поднимается знакомое ощущение – смесь страха и азарта перед сложной операцией. Это то, ради чего я стала врачом. Возможность бороться за жизнь, за будущее ребенка.

– Когда начинаем? – спрашиваю.

– Завтра утром в восемь. Операционная номер три. Полная команда анестезиологов и медсестер. – Он помолчал. – Елена, это будет очень сложно. Шесть-семь часов под наркозом, микрохирургия, восстановление сосудов по миллиметрам...

– Знаю, – отвечаю. – Но мы справимся.

Он улыбается, и в этой улыбке читается то же, что чувствую я. Предвкушение настоящей работы. Возможность использовать все наши знания и опыт для спасения ребенка.

– Дети будут в порядке? – спрашивает он.

– Ника присмотрит за Данилкой. А медсестры помогут, – говорю я. – У нас нет выбора, Максим. Если мы не попытаемся сейчас, девочка останется калекой на всю жизнь.

Вечером сижу рядом с Марией. Она проснулась, смотрит на меня большими испуганными глазами.

– Hello, Maria, – говорю мягко. – I'm Elena. I'm doctor.

(«Привет, Мария. Я Елена. Я врач.»)

– My parents... – шепчет она. – Where are my parents?

(«Мои родители... Где мои родители?»)

Самый страшный вопрос. Как сказать ребенку, что родители мертвы?

– They... they can't be here now, – говорю осторожно. – But your aunt comes soon. And now we take care of you.

(«Они... они не могут быть здесь сейчас. Но твоя тетя скоро приедет. А сейчас мы заботимся о тебе.»)

Она кивает, не до конца понимая, но чувствуя, что правда страшнее моих слов.

– My leg, – продолжает она, – doctors say... say they must cut...

(«Моя нога, доктора говорят... говорят, что они должны отрезать...»)

– No, – качаю головой. – Tomorrow we try to save your leg. Very difficult operation, but we try.

(«Нет. Завтра мы попытаемся спасти твою ногу. Очень сложная операция, но мы попытаемся.»)

Надежда загорается в ее глазах.

– Really? You can save?

(«Правда? Вы можете спасти?»)

– We try our best, – обещаю. – Sleep now. Tomorrow you must be strong.

(«Мы сделаем все возможное. Спи теперь. Завтра ты должна быть сильной.»)

Возвращаюсь к своим детям. Ника не спит, читает книгу при свете ночника. Даниил посапывает, обнимая здоровой рукой плюшевого медведя, которого ему купил Максим в больничном магазинчике.

– Мам, – тихо зовет Ника, – а что, если у той девочки не получится? Если она умрет во время операции?

Вопрос, который я задавала себе весь вечер.

– Тогда мы будем знать, что сделали все возможное, – отвечаю честно. – Иногда врачи не можем гарантировать результат. Можем только бороться.

– Как ты боролась за нас в автобусе?

– Да. Именно так.

Она кивает, закрывает книгу.

– Я горжусь тобой, мам. Ты настоящий врач.

Ее слова согревают больше любых наград и званий. В этот момент понимаю – завтра я буду оперировать не только для Марии. Для своих детей тоже. Чтобы они видели, что их мать сражается за каждую жизнь, не сдается перед трудностями.

Засыпаю под звуки больничной ночи, мысленно прокручивая завтрашнюю операцию. Каждый этап, каждый разрез, каждый шов. Битва за ногу одиннадцатилетней девочки начнется через несколько часов.

И я готова к этой битве.

Глава 25

Время в операционной течет иначе. Секунды растягиваются в минуты, часы сжимаются до мгновений. Я стою над искалеченной ногой Марии, и мир вокруг исчезает. Существует только это маленькое поле, освещенное яркими лампами, только мои руки в перчатках, только сосредоточенное дыхание Максима напротив.

– Пинцет, – говорю я, не отрывая взгляда от поврежденной артерии.

Греческая медсестра вкладывает инструмент в мою ладонь. Она не говорит по-русски, но язык хирургии универсален. Осторожно подхватываю разорванный край сосуда, осматриваю повреждение. Сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром.

– Как думаешь? – Максим смотрит на меня поверх маски, его глаза усталые, но сосредоточенные.

– Сложно, но выполнимо, – отвечаю я, хотя внутри сомнения терзают душу. Повреждения действительно чудовищные. Раздробленные кости, разорванные мышцы, поврежденные нервы. В обычной ситуации ампутация была бы единственным выходом.

Но я не могу сдаться. Не сейчас. Перед глазами стоит лицо Марии, ее испуганные глаза, когда она спрашивала о родителях. Эта девочка уже потеряла все. Я не позволю ей потерять еще и ногу.

– Микроскоп, – командую я, и над операционным полем опускается громоздкий аппарат.

Сосуды под увеличением кажутся туннелями. Крошечные нити, по которым течет жизнь. Первый шов накладываю, затаив дыхание. Игла тонкая, почти невидимая, нить тоньше человеческого волоса. Один неверный жест – и все напрасно.

– Хорошо, – выдыхает Максим, когда первый стежок соединяет разорванные края артерии. – Еще один.

Минуты превращаются в часы. Три, четыре, пять часов непрерывной концентрации. Мышцы спины деревенеют, пот струится по лбу под хирургической шапочкой. Но я не замечаю дискомфорта. Сейчас существует только операция, только эта нога, только борьба за будущее девочки.

– Елена, – голос Максима звучит обеспокоенно, – у нее падает давление.

Поднимаю глаза на мониторы. Цифры прыгают, сигналы становятся прерывистыми. Детский организм не выдерживает длительного наркоза, длительной травмы.