Чтение онлайн

Во мне что-то ломается.

Я резко разворачиваюсь к нему и иду прямо на Агапова, не чувствуя пола под ногами.

— Что вы с ним сделали?! — голос срывается и становится почти криком. — Почему он без сознания?! Вы же сказали, что операция пройдет нормально!

Я почти хватаю его за ворот рубашки. Руки дрожат, ногти впиваются в ткань его формы. В голове звучит лишь одна мысль: если с моим сыном что-то случилось, я…

— Таня! — слышу рядом внезапный голос Егора.

Он встает между нами и ловко перехватывает мои запястья.

— Стой. Пожалуйста. Дай ему сказать.

— Отпусти! — я вырываюсь. — Ты вообще понимаешь, что происходит?!

— Понимаю, — тихо отвечает он.

— Именно поэтому прошу, чтобы ты выслушала.

Я дышу часто. Мир качается. Но я все-таки делаю шаг назад. Не потому что хочу, а потому что, если честно, уже утратила все силы бороться.

Агапов смотрит на меня внимательно, без раздражения, без защиты. Как врач, который привык к чужой боли.

— Я объясню, — говорит он наконец. — Но скажу сразу, что если вы намерены кричать, то лучше сделайте это после. Сейчас важно, чтобы вы поняли.

Я молчу. Это максимум, на что я способна.

— Операция шла по плану первые два часа, — продолжает он. — Реконструкция передней крестообразной связки, фиксация, проверка стабильности сустава. Но в процессе мы обнаружили то, чего не было видно на снимках.

Он делает паузу.

— У вашего сына оказалась врожденная слабость зоны роста в области большеберцовой кости. Проще говоря, кость в этом месте еще формируется, и стандартная фиксация могла привести к ее повреждению в будущем. Через год, через два. При росте, при нагрузках.

Я чувствую, как холод расползается по спине.

— По протоколу, — продолжает Агапов, — в таком случае операцию прекращают. Фиксируют минимально. Рекомендуют отказаться от профессионального спорта. Это безопасно. Для врача.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Но небезопасно для мальчика, который мечтает бегать.

— И что вы сделали? — шепчу я.

— Я изменил технику, — спокойно отвечает он. — Использовал другую точку фиксации, обошел зону роста. Это сложнее. Рискованнее. Такой метод не одобрен для пациентов его возраста, потому что требует ювелирной точности и длительной реабилитации.

— Вы… нарушили протокол? — мой голос еле слышен.

— Да, — просто отвечает он. — Я его нарушил.

В палате становится слишком тихо.

— Если бы я ошибся на миллиметр, — продолжает Агапов, — ваш сын мог бы остаться хромым. Или вообще потерять подвижность колена. Но если бы я этого не сделал, то он бы точно никогда не вернулся в большой спорт.

— Почему… — у меня перехватывает горло. — Почему вы на это пошли?

Агапов медленно выдыхает.

— Потому что видел его. Его характер. Его упрямство. И потому что один человек очень настойчиво убеждал меня, что этот мальчик не имеет права потерять шанс.

Я невольно смотрю на Егора.

Он стоит молча, с каменным лицом, но я вижу, как напряжены его плечи.

— Теперь, — продолжает хирург, — у меня будут проблемы. Один из ассистентов понял, что я изменил методику. Скорее всего буду разбирательства.

— Тогда зачем… — я не договариваю, потому что хирург меч обрыве.

— Потому что я врач, — отвечает он. — А не какой-нибудь трусливый чинуша.

Он переводит взгляд на каталку.

— Сейчас ваш сын без сознания из-за наркоза. Это нормально. Колено стабильно. Связка держит. Дальше все будет зависеть от него. От реабилитации. От силы духа.

Я делаю шаг к Ване, беру его за руку. Она теплая. Живая.

— Он будет ходить? — спрашиваю я, не поднимая глаз.

— Да.

— Бегать?

— Да.

Я поднимаю на него взгляд.

— Играть?

Агапов чуть улыбается.

— Если он действительно такой упрямый, как вы, то его ждет большая карьера.

И в этот момент Ваня вдруг шевелится.

Его пальцы слабо сжимают мою ладонь.

— Мам… — хрипло, почти неслышно.

Я всхлипываю и наклоняюсь к нему, уже не сдерживаясь.

— Я здесь, — шепчу. — Я рядом.

Я держу Ваню за руку и боюсь отпустить, будто он может исчезнуть, если я разожму пальцы. Его ресницы дрожат, он морщится, будто ему снится что-то неприятное, потом снова затихает. Но он живой. В сознании. Здесь. И это чувство такое острое, такое огромное, что едва помещается во мне.

— Ваня, — шепчу я снова, наклоняясь к его лицу. — Сынок, ты меня слышишь?

Он еле заметно кивает. Губы шевелятся.

— Спать хочу… — бормочет он.

И у меня перехватывает горло от радости. Я смеюсь и плачу одновременно, утыкаясь лбом в край каталки.

— Конечно, хочешь, — шепчу я. — Тебе можно. Ты огромный молодец.

Я поднимаю голову и только сейчас понимаю, что доктор Агапов все еще здесь. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто не хочет мешать нашему моменту. Но я не могу просто так промолчать. Меня распирает благодарность, страх, облегчение. Наверное, все сразу.

— Доктор… — голос дрожит. — Что теперь? Что будет дальше с вами?

Он смотрит на Ваню, потом на меня. И в его взгляде нет ни тени самодовольства или гордости. Только усталость и какая-то тихая, глубокая уверенность.

— Это сейчас неважно, — говорит он спокойно. — Я сделал то, что должен делать каждый врач.

— Но вы же… — я запинаюсь. — Вы рисковали. Собой. Своей карьерой.

Агапов едва заметно пожимает плечами.

— Карьера дело наживное. А жизнь пациента, нет. Я не герой, Татьяна. Я просто спасал ребенка.

Эти слова бьют сильнее любых пафосных речей. Я чувствую, как снова наворачиваются слезы, и поспешно отворачиваюсь к Ване, глажу его по волосам.

— Мам, — тихо говорит он, не открывая глаз. — Я играть буду?

Я замираю. Смотрю на врача, будто прошу разрешения ответить.

— Будешь, — спокойно говорит Агапов раньше меня. — Но не сразу. И только если будешь слушаться маму и врачей.

Ваня слабо улыбается.

— Я буду… честно…

Он снова закрывает глаза, и дыхание его становится ровным. Я выдыхаю вместе с ним, будто все это время задерживала воздух.

И тут в разговор вступает Егор.

— Савелий Александрович, — говорит он серьезно. — Вы в кабинете упоминали, что Ване понадобится особая реабилитация. Программа, специалисты, контроль. Что нам делать дальше?