Чтение онлайн

Я говорила себе, что это нормально. Что возраст не тот. Что в зрелости не влюбляются — договариваются. Строят отношения из компромиссов, привычек, удобства. Любовь — это для юных и наивных.

Я верила в это.

Пока снова не увидела Егора.

И пока не поняла, что сердце — глупое, упрямое — вздрагивает до сих пор. Несмотря ни на что. Несмотря на годы. Несмотря на боль. Я могу сколько угодно прятаться за маской равнодушия, злости, презрения, но тело помнит. Я помню его запах. Его манеру говорить. Его привычку брать на себя решения, не спрашивая, но всегда доводя дело до конца.

И да, мне до сих пор это нравится.

И от этого становится еще страшнее.

Потому что память никуда не делась. Потому что разум помнит, как легко он поверил чужим словам. Как выставил меня за дверь. Как не дал даже шанса объясниться. Предательство не стирается временем. Его можно приглушить, но не удалить.

Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Нет. Не сейчас. Сейчас есть только Ваня. Только операция. Только ожидание.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. За стеклом серое утро, машины, люди, чьи жизни идут своим чередом. Мир не остановился. Хотя для меня он застыл.

И вдруг дверь палаты резко открывается.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

В палату почти вбегает медсестра. Молодая, с уставшими глазами, та самая, которая отвозила Ваню на операцию. Она замирает у порога, будто не решается сделать шаг дальше.

— Как… — голос ломается еще до того, как я успеваю договорить. — Как операция? Как Ваня?

Она делает шаг, потом еще один. И вдруг отводит взгляд.

У меня внутри что-то обрывается.

— Операция… — начинает она и замолкает.

Я хватаюсь за спинку стула, потому что ноги внезапно становятся ватными.

— Не молчите, — почти шепчу я. — Я должна знать.

Она наконец поднимает на меня глаза. Медленно. Нерешительно. Будто хочет задержать эти мгновения.

— Операция Вани… Пошла не по плану.

Я почти бросаюсь к медсестре.

Даже не понимаю, как оказываюсь так близко. Мои пальцы цепляются за рукав ее халата, ногти больно впиваются в ткань. В голове стоит гул, будто кто-то резко включил в палате вытяжку.

— Что с моим сыном? — голос срывается, становится чужим, высоким. — Вы сказали, что операция пошла не по плану. Что это значит? Что с Ваней?!

Медсестра бледнеет.

Она явно была не готова к моей панике и ужасу, который наверняка читается в глазах.

— Пожалуйста… отпустите мою руку, — говорит она тихо, почти шепотом. — Я правда пока не могу ничего сказать. Мне не сообщают деталей.

— Как это не можете?! — меня трясет. — Это мой ребенок! Вы обязаны знать! Вы же там были! Вы все сами видели!

Она качает головой, и от этого жеста внутри что-то окончательно рушится.

— К сожалению, нет. Моей квалификации не хватит, чтобы дать вам достоверную информацию И единственное, что мы можем сделать сейчас, это ждать, — повторяет она заученно. — Агапов в операционной. Он делает все возможное.

Имя хирурга звучит как пустой звук. Все слова вообще теряют смысл.

— Ждать?.. — переспрашиваю я почти без голоса.

Медсестра кивает, отступая к двери.

— Как только появится информация, вам сообщат.

Она аккуратно выскальзывает за дверь, словно боится снова меня спровоцировать.

Я делаю шаг и останавливаюсь. Ноги будто не мои. Сердце колотится так сильно, что больно в груди. Я смотрю в одну точку на стене. Маленькое пятнышко, трещинка в краске, и я цепляюсь за нее взглядом, как за якорь.

Мне становится трудно дышать.

Воздух будто густеет, застревает в горле. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но не выходит. Руки начинают дрожать, сначала мелко, потом сильнее. Пальцы немеют.

«Спокойно. Спокойно. Это просто страх. Это пройдет», — говорю я себе, но слова не работают.

Перед глазами все плывет. В ушах шумит. Мне кажется, что я сейчас упаду. Что потеряю сознание. Что если я закрою глаза, то больше их никогда и не открою.

И вдруг что-то теплое ложится мне на плечи.

Я вздрагиваю.

Плед?

Я медленно поворачиваю голову и вижу Егора.

Он стоит на предельно близком расстоянии, но сейчас это волнует меньше всего. Его лицо напряженное, собранное, челюсть сжата. Он молча укутывает меня плотнее, будто боится, что я рассыплюсь.

— Дыши, — говорит он ровно, твердо. — Слышишь меня? Дыши со мной.

Он показывает вдох. Медленный, глубокий. И выдох.

Я пытаюсь повторить. С первого раза не получается. Но со второго выходит чуть лучше.

— Я сейчас пойду и разберусь, — продолжает он так же спокойно, будто это обычный деловой вопрос. — Я найду Агапова. Узнаю все. Ты побудь здесь, хорошо?

Я киваю, потому что сказать ничего не могу.

Он еще секунду смотрит на меня, будто проверяет, держусь ли я, а потом отходит. Его шаги гулко звучат в коридоре и быстро исчезают.

Время растягивается.

Минуты превращаются в липкую, тягучую массу. Я хожу по палате, потом сажусь, потом снова встаю. Считаю плитки на полу. Смотрю на часы. Они будто издеваются, стрелка двигается слишком медленно.

Проходит, наверное, час. Может, больше. Я уже не понимаю.

И вдруг дверь снова открывается.

Я вскакиваю так резко, что темнеет в глазах, когда вижу первые очертания каталки в дверном проеме.

Мысль поражает меня, будто гром.

Неужели это он? Мой сын?

Каталку медленно завозят в палату.

Белые борта, простыня, очертания знакомого тела. И внутри все обрывается. Ваню бледный, непривычно тихий, ресницы лежат на щеках, грудь едва заметно поднимается под тканью.

— Ваня… — вырывается у меня, и я уже делаю шаг вперед, но вижу, как следом за каталкой заходит он.

Агапов.

Высокий, слишком спокойный для человека, у которого операция пошла не по плану.

Хирург идет без халата, в темно-синей форме, с усталым, но собранным лицом. Он закрывает за собой дверь, и этот звук будто ставит точку. Дальше отступать некуда.