Развод. Ты всё испортил!
Шрифт:
Карен пока в реанимации. Переломов, разрывов и других серьезных повреждений нет. Множественные ушибы. Жизненные показатели постепенно приходят в норму. Давление, дыхание, пульс. И все прогнозы были бы положительными, но он до сих пор не пришел в сознание.
Врач говорит, это из-за резкой встряски и мощного удара выстреливших подушек. Уберегли от внешних физических увечий, но, как следствие – травматическая кома.
– Надо ждать. Отёк постепенно спадет, мы успели вовремя. Нам сразу позвонил таксист, который ехал следом – он видел сам момент столкновения. Так что нам удалось ввести петлевые диуретики практически сразу.
– Сколько ждать?
– Сложно сказать. Кто-то приходит в себя через несколько дней, кто-то через четыре недели, а кто-то не...
Телефон в руках оживает – Нора. Но не успеваю ответить, экран быстро гаснет.
Врач замолкает, и тут же рядом с ним возникает кто-то в белом халате, и они уходят.
– Ксюша! – Нора бежит ко мне, едва я появляюсь в поле её зрения. За ней – мой папа и бледная свекровь, которую ведет за локоть Георгий Каренович. – Ты видела врача? Что говорят? Как мой брат?
Пересказываю.
Параллельно на подкорке цепляюсь за мысль: как хорошо, что столкновение было не с другой машиной, а в отбойник.
Понимаю, что держусь на морально-волевых, чтобы не расплакаться. Мне страшно. Карусель фраз в голове набирает оборот, и в ней добавляется новая: «А кто-то не...» Доктор не договорил, а я и не хочу дослушивать, потому что даже в страшном сне, в самой сильной ненависти не пожелаю, чтобы с Кареном случилось непоправимое. Он может быть изменником, предателем, плохим мужем, который скоро станет бывшим...
Но он не перестает быть отцом моих детей.
Хорошим отцом.
Господи, пусть он очнется!
Свекровь без сил растеклась на одном из неудобных стульев, расставленных вдоль стены. Не плачет, не кричит – стонет, взгляд направлен в пустоту. Нора в углу молится. Свекор с папой ушли – пробуют найти врача, с которым я общалась.
Внезапно свекровь поднимает голову, крутит её направо-налево.
– А где дети? – спрашивает испуганно.
– Дома, с подругой, – отвечаю спокойно.
– Разве это дома?.. – лепечет тихонько, кивает, поджимает губы. – Разве это их дом?
– Их дом там, где я.
Больше она ничего не говорит. Не уверена, успел ли сын ей рассказать, почему я переехала, но в её глазах нет возражений, неприятия – только боль и смирение.
Пишу Кате.
«Всё хорошо, играем в настолку!» – прилетает ответ практически сразу.
Понимаю, что не могу просить её остаться с детьми на весь день. Понимаю, что пока Карен в реанимации, к нему никого не пустят. Понимаю, что надо уходить.
Всё понимаю.
Но сейчас мне кажется предательством – просто уйти. Оставить убитых горем людей, которые долгие годы были моей семьей. Вдруг им понадобится помощь? Вдруг его маме станет плохо, а Нора растеряется? Такое бывало раньше. И это не по-человечески. Не время и не место выставлять напоказ обиды.
– Ты иди, ай бала, – снова слышу голос свекрови. – Что тебе тут стоять... Ты иди...
– Я могу остаться, – голос срывается, звучит неуверенно, – помочь.
– Чем ты поможешь? – ухмыляется слабо. – Только если помолишься за моего ребенка... А молиться можно и не тут...
– Если что-то...
– Мы скажем. – не смотрит на меня. – Иди к детям.
Глава 23
Папа забрал детей к себе.
«Дед я, в конце концов, или не дед? У внуков каникулы, пусть у нас с матерью до конца недели побудут. И им разнообразие, и ты свободнее будешь».
– Хочешь, я с тобой останусь? – спросила Катя, которая всё еще сидела на диване в гостиной.
Она не ушла, когда я вернулась домой. Сначала помогала мне собрать детей. Теперь, видимо, помогает не сойти с ума от переживаний. Только я не прошу её об этом. Я хочу побыть одна.
– Нет, милая. – ответила устало. – Ты и так очень помогла. Ты иди, не хочу тебя дальше задерживать.
– Я переживаю, как бы с тобой чего не случилось.
– Иди, Кать. – повторила. – Не волнуйся за меня.
Кажется, я однажды уже просила её об этом.
Она послушалась. Приобняла мягко, провела ладонью по моей щеке, и ушла.
Так я осталась одна.
Прошла на кухню. Включила чайник.
«...как бы с тобой чего не случилось».
Пытаюсь представить, что именно может со мной случиться, по мнению Кати.
Я начну всё крушить?
Я нанесу себе какой-то вред?
Выпаду из открытого окна, задумавшись о том, что Карен сейчас на грани жизни и смерти? И оставлю детей сиротами? Одним днем – двойное бинго: сразу и без папы, и без мамы.
И в печали, и в радости, пока смерть... Не соединит нас вновь?
Не жизнь, а кривое зеркало.
Свист чайника вырывает меня из ступора. Оказывается, я так и застыла на месте, с пальцем на кнопке включения.
Тянусь к верхним полкам, где расставлены чайные чашки, но не дотягиваюсь. Накануне я уже столкнулась с этой проблемой, но быстро сообразила воспользоваться деревянной ступенчатой подставкой, которую нашла в прихожей. Видимо, хозяева были очень высокими людьми. И квартиру свою оборудовали по своему удобству, потому что тут всё находится выше, чем я привыкла: и столешница, и полки, и крючки в ванной, и даже дверной глазок. А во мне роста не много, но и не мало – метр шестьдесят два.
Мозг отчаянно дает сигналы воспользоваться подставкой, а я так и продолжаю тянуться, гипнотизируя взглядом большую кружку с музыкальными нотами по контуру. Будто, чем пристальнее я буду на неё смотреть, тем скорее она меня пожалеет и прыгнет ко мне в руки.
А потом звонит телефон.
О хорошем, конечно, не думается.
Пока иду в комнату, где его оставила, в голову лезут самые страшные мысли.
Но это не свекровь. И не Нора.
Артём.
– Ксюша, привет.
Его голос звучит встревоженно. Он волнуется.
– Привет.
– Ира рассказала про аварию. Я могу тебе чем-то помочь?
«Чем ты поможешь?»
– Я могу приехать.
– Приезжай.
Предложенные ранее быстрый ланч и ужин трансформировались под воздействием обстоятельств. И вот мы сидим на моей новой кухне. Вдвоем.
И пьем чай.
На этот раз он не обжигающий.
На столе вазочка с покупным печеньем «курабье», которое я накануне утром заказала с остальными продуктами к завтраку – вот и всё нехитрое угощение.