Развод. Ты всё испортил!
Шрифт:
Не реагирует, будто вовсе меня не слышит. Хотя я тут, буквально в нескольких шагах.
– Карен, на что ты смотришь? – где-то сверху звучит голос, которого здесь точно не должно быть. Её вообще не должно быть там, где есть я и моя жена.
– Уйди, пока жена тебя не увидела! – шикаю наверх.
– Даже если увидит, что с того? – фырчит голос. – Она давно про нас уже знает.
Комната большая. Слева – большой стол, за которым сидит вся семья, кроме меня и Ксюши.
Я всё так же не могу перешагнуть.
Ксюша всё так же смотрит в зеркало.
– Ксюш, – молю, чтобы она наконец меня услышала. – Ты же знаешь, как я тебя люблю?
Дергает плечом, поворачивается, отходит в сторону.
Вижу уродливые сколы на зеркале. Вот-вот развалится на части.
И оно разваливается.
– Уже не склеить, – произносит Ксюша безразлично. – Ты всё испортил.
И смотрит не на меня, а куда-то в сторону. Поворачиваю голову – пустой зал. Ксюша идет туда, поднимает кисти рук, будто хочет положить их на плечи партнера, которого мне не видно. И начинает плыть в танце под нашу свадебную песню.
– Это наш танец! – кричу, не оставляя попытки выдернуть ноги и подойти к жене. Вклиниться между ней и невидимкой.
– Если тебе есть, что сказать, ты знаешь, где меня найти.
Невидимка обретает очертания, и я узнаю в нем Артёма Фролова. Внутри будто рвется нить, связывавшая все органы.
Распадаюсь.
– Свали нахрен отсю...
Не успеваю договорить.
– Фибриляция!
Пол уходит из-под ног. И я проваливаюсь
– Разряд!
– Давление!
– Доктор, это что? Слёзы?..
– ... Да, – хриплю с кем-то в унисон.
И открываю глаза.
Глава 26
– Сколько? – еле выдавливаю из себя.
Это сейчас мой максимум. Одно слово. Язык деревянный. Связки тоже не слушаются – гортань всё еще раздражена после интубации. Из меня выходит не голос, а что-то хриплое.
– Пять дней.
Зато мозг, слава Богу, работает. Возможно, даже лучше, чем раньше.
Пять дней...
Много.
Очень много!
Всё что угодно могло произойти за эти пять дней, пока я спал.
Не кома, сопор.
Не разбираюсь в медицинских терминологиях, но именно так мне сказал врач.
«Сопор – как глубокий сон, из которого можно выйти. Главное – чтобы было, ради чего просыпаться».
А еще он сказал, что я в рубашке родился. На теле ни царапины, органы в порядке. Так что, полная реабилитация – дело времени.
А времени у меня сейчас как раз нет.
У меня жизнь рушится, семья рушится, жена, возможно, уже с другим мужчиной, а я тут валяюсь тряпкой, еле руками двигаю – всё тело будто не моё, чужое, ватное.
– Сейчас ночь, Григорян. Завтра с утра свяжемся с вашими родными, сообщим хорошую новость.
Маму жалко. Как она там? Она у меня чувствительная очень, эмоциональная. Её же любая новость сломать может. Пока мы ковидом по очереди болели, она на нервах поседела вся. Сама эту заразу перенесла легко, а вот за нас за всех чуть с ума не сошла.
Киваю доктору. Точнее, это мне кажется, что киваю. А по факту только глаза прикрываю – шея тоже не слушается.
Медсестра поправляет одеяло.
Они выходят вдвоем.
Всю ночь я не смыкаю глаз. Пробую встать с койки, но тут же сдаюсь. Не получается пока.
Дело времени.
Поэтому лежу бревном и думаю, думаю, думаю.
Лучше бы раньше думал.
«Думать надо головой, а не членом!»
Член последнее время вообще не подает признаков активности.
Утром снова приходит медсестра. Проводит какие-то манипуляции, кровь берет, температуру измеряет – я даже не вникаю.
Даже моя физическая немощность в эту минуту меня не трогает. Хотя еще недавно от мысли, что кто-то за мной будет утку выносить, застрелился бы.
Немного позже появляется врач. Смотрит на мониторы, произносит какие-то дежурные реплики. Перед уходом сообщает:
– После трёх переведем вас в палату.
Киваю.
– Семье сообщили, придут в часы посещения. Ждите.
Вот так просто.
Ждите.
Ушёл.
А кому именно позвонили, кого ждать – не сказал.
Потому что, что?
Потому что нормальный человек и так знает, кто его семья и кого ждать.
А я – кто?
«Ты просто конченый мудак».
Самый последний из мудаков.
Грандиозный имбецил.
Ублюдочный кретин.
Я кто угодно, но не нормальный человек. Потому что нормальный бы не просрал свою жизнь в унитаз.
« Не смотря ни на что, я никогда не могла подумать, что ты способен сравнить нашу семью с туалетом».
«Браво, господин адвокат. Это было зрелищно!»
В палате, как и в реанимации, я снова один. Стол, стул, мерное тиканье часов.
Это хорошо. Компания мне точно не нужна. У меня и так в голове будто размножение личности. Один – вопросы задает, второй – ответы ищет, третий – кроет, на чем свет стоит...
Конечно же, я потерял счет времени. Потому что лежу так, что не видно часов – висят прямо над моей кроватью.
Только по окну понятно – еще светло. Еще не вечер. Еще немного – и семья придет.
И вот, абсолютная тишина палаты разбавляется стуком каблуков. А следом – гулкий топот. Это точно не медперсонал, они ходят бесшумно.
А потом дверь медленно и неуверенно начинает открываться.
– Тшшш, вдруг ребенок спит.
– Мам, – хриплю на той громкости, на которую способен.
– Вай, коранам ес! (прим. по-армянски – «чтоб я ослепла!») – моментально взрывается мама, залетая в палату. – Чтоб глаза мои не видели тебя в таком состоянии, ай бала! Кожа да кости!
Подбегает, хочет дотронуться, обнять, но в неуверенности топчется у подножья.
Папа молчит. В руках – спортивная сумка.
Наверное, вещи какие-то принесли. Обычно, так и делают, когда человек в больнице.
– Ты о своей матери вообще не подумал, когда за руль садился?! – не выдержав, начинает причитать мать. – О детях своих вообще не подумал?!