Развод. Ты всё испортил!
Шрифт:
– Лариса, успокойся, – привычно осаждает её папа. Голос его тусклый, безжизненный.
Мама смотрит на него искоса, чуть заметно кивает.
– Я тебе толму принесла, картошку отварила с маслом, грудку в гриле, запеканку творожную, бульон, – начинает перечислять, виновато наклонив голову влево. – Не знала, что тебе можно, поэтому всё сразу принесла. А внизу всё отобрали. Сказали, нельзя тебя кормить.
И правильно сделали.
Люблю мамину стряпню, но о еде даже мыслей сейчас нет. Не чувствую голода.
Мама осторожно сдвигает край одеяла и медленно опускается на кровать.
Рассматриваю.
Щеки осунулись, под глазами темные круги стали еще темнее, растекаются вдоль переносицы.
Смотрю на её руки. Пальцы дрожат. Она ловит мой взгляд, сразу их в кулаки сжимает. Слабо так, неуверенно. Чтобы я не видел.
– Прости.
– Оффф.
И тихо, беззвучно плачет.
Не оплакивай меня, мам, я же не умер.
Папа вытаскивает из кармана сложенный платок, передает маме.
– Мам, – собираю все силы, чтобы спросить то, что меня мучает. – Ксюша знает?
Кивает.
– Знает, конечно. Ей первой позвонили, а потом уже она нам рассказала.
Да, конечно.
Она же супруга.
Пока еще.
– Приходила?
Качает головой.
– Только в первый день. Что ей тут делать, Карен джан? К тебе не пускали. А потом папа договорился, чтобы её не беспокоили звонками из больницы. Сам с врачами общался. А я каждый день приходила, сидела, ждала. Молилась.
Киваю. Логично всё.
Только внутри будто всё скручивается.
Раньше бы Ксюша не стала слушаться, даже если бы ко мне не пускали. Раньше приходила бы каждый день вместе с мамой. И молилась бы вместе с мамой.
Раньше.
В прошлой жизни.
– Дети?
– Дети со сватьей. Каникулы были, они детей к себе забрали. Карен джан, ты нас прости, мы им так и не сказали, что ты в больнице был. Пожалели.
И хорошо.
Мучились бы мои дети. Переживали. Вика бы плакала. Гера бы держался до последнего, конечно, но тоже бы потом расплакался. Хоть и мальчик, но еще ребенок. И если даже мне, взрослому идиоту, выть и рыдать хочется, что уж от них требовать?..
А Ксюша не приходила... И не потому, что с детьми была.
Дети-то с тещей были...
– Нора внизу ждёт, – продолжает мама. – Втроём не разрешили...
Папа молчит.
Смотрю на него, а он тоже. Разглядывает меня всё это время, хмурится и молчит.
Что, пап, разочаровал тебя твой лев?
Что ж, ты не одинок.
– Давай, сын, соберись. – Он будто мысли мои услышал. – Прогнозы хорошие, Бог от большой беды уберёг. Соберись.
А потом дверь снова открывается. Никого пока не видно, но я безошибочно узнаю – по запаху, который врывается в палату.
Мама оборачивается.
Папа тоже смотрит.
– Ларис, пойдем? – спрашивает.
Непривычно. Он раньше никогда не спрашивал. Он вообще вопросительные предложения нечасто использовал. Только командами. Как и подобает главе семьи.
Мама кивает.
– Я узнаю, что тебе можно, и принесу завтра, родной мой.
Подходит, наклоняется, прижимается теплыми губами ко лбу, берет в руки мою ладонь, гладит.
Отпускает нехотя.
Они выходят.
Ксюша заходит.
– Слава Богу, Карен, – произносит с улыбкой. И от того, как она на меня смотрит, тугой узел внутренностей расслабляется, и я снова начинаю дышать.
Подходит ближе. Придвигает стул, садится. Втягиваю носом её аромат. Свежесть, цветы, весна. Моя весна... Весна, которую я могу потерять.
– Испугалась? – спрашиваю почему-то. Глупо, но мне важно знать, что у неё еще есть ко мне хоть какие-то чувства.
Испугалась?
Обрадовалась?
Простила?
Господи, умоляю, пусть она меня простит!
Идиот. Чтобы простила, надо наконец извиниться. Я же именно это и хотел сделать.
Пять дней назад.
Опоздал.
На пять дней и целую вечность.
– Прости меня, джана, – вылетает легко. Боли нет. Её улыбка – лучшая анестезия.
Кивает.
Это значит, да? Простила?!
Другая бы злорадствовала, что муж-изменник валяется в больнице. Молилась бы пресловутому бумерангу.
Другая, но не моя Ксюша.
В ней нет тьмы, нет зла.
А любовь?
Есть?
«Я ненавижу тебя, – подкидывает предатель-мозг её слова. – Ты меня сделал такой!»
– Я тебе не желаю зла, Карен, – говорит тихо, опровергая мучительное воспоминание. Но имя моё, всегда песней вылетавшее из её губ, звучит чуждо, холодно. – Ты отец моих детей.
Не любовь.
Человечность...
Вот так в одночасье надежда испаряется. Отец её детей.
– Наших, – борюсь, – детей.
– Нас нет. Ты всё испортил.
– А кто есть? – шепчу. В боку колет. – Кто есть?
Морщится.
– Кто есть рядом с тобой? Есть кто-то?
Улыбается.
– Выздоравливай, Карен. Скоро суд.
Закрываю глаза. Хочу отвернуться к стене, но не могу. Голова будто в тисках – раскалывается. Гортань раздирает боль и спазм.
– Экспертизы уже были, – говорит она напоследок. – И работа у меня уже есть. И жить мне тоже есть где. Выздоравливай. И больше не делай глупостей. Ты о детях думай. Хоть иногда...
Глава 27
– Ты готова?
– Почти! – отвечаю громко, чтобы Артём точно услышал. Он, как и я, на громкой связи.
Он за рулем, едет ко мне. А я заканчиваю последние штрихи перед нашим первым ... Свиданием? Да, наверное, свиданием. Первым, после того разговора.
Мы не виделись четыре дня – непривычно.
Воспользовавшись тем, что дети у моих родителей, а экспертизы, благодаря папиным связям и стараниям адвоката, были назначены и проведены в ускоренном режиме, я полностью сконцентрировалась на подготовке к открытию. Набирала сотрудников, общалась с организаторами.
Поэтому времени на встречи у нас с Артёмом не было.
Зато мы много говорили, много переписывались. Каждую свободную минуту.
Хорошо.
Странно и непривычно...
Но больше хорошо, чем странно.
Все каникулы его сын, Дима, оставался у него. Артём не вдавался в подробности, но обещал обо всём рассказать после, при встрече. Впервые я задумалась о том, что и у него, и у меня есть прошлое, которое невозможно игнорировать, если мы хотим попробовать выстроить что-то более крепкое из наших отношений, чем этот зыбкий песчаный замок из намеков и полутонов.