Чтение онлайн

— Все никак не привыкну.

— Жалеешь, что прилетела? Голос у тебя грустный.

— Сонный, — бормочет она. — В Париже на пять часов больше.

Он выключает свет. Но ей не спится.

— Что ты? — спрашивает он.

— Подумать только, я ведь до последнего не хотела лететь, потому что не знала, что ты чувствуешь ко мне. Я понятия не имела, что всё будет вот так.

— Ты сомневалась, что я люблю тебя? Как ты могла усомниться?

— Тогда почему ты не приехал в Париж?

— Я ездил в Париж три года назад к девушке, в которую был влюблен. И больше не могу. Как ты не понимаешь? Я же вроде тебе рассказывал. История дикая.

Она слушает его рассказ о том, как молодой человек три зимы назад приехал в Париж…

Они сидят на крыше; на улице тепло. Похоже, скоро весна. Он захватил одеяла и бутылку скотча.

— Все так, как и должно быть, — говорит она.

— Я тоже об этом думал, — говорит он. — Всё, кроме меня. По-моему, я не тот, кто тебе нужен. Тебе разве не страшно?

Она улыбается, глухая к его словам. Страшно той, кто осталась в Париже. Их языки, вновь превратившись во влюбленных тюленей, нежатся и ликуют. Голова у нее из цельного мрамора.

— Правда в том, что ты меня бросишь, — не унимается он. — Какая разница почему. Всегда найдутся резоны.

— Это твои резоны.

— Законы, — уточняет он.

Айван рассуждает о фактах, судьбе и законах. Она не слушает. Любовь внушает ощущение простора; по реке Гудзон поднимается ночь, какие заливы и внутриматериковые озера лежат в этих объятиях — Аляска в ее ладони.

— Ты видишь меня через десять лет? — допытывается он.

Даже с закрытыми глазами она не видит дальше его лица. За его спиною ночь усеяна чужеземными местностями и датами — как из прошлого, так и будущего.

— Я сплю, — бормочет она.

— Неправда. Почему ты не показываешь мне свои глаза? Я знаю, что ты не спишь. Открой глаза. Я хочу видеть твои безумные глаза.

За несколько недель до того дня, когда Софи Блайнд поднялась по трапу в обитое тканью нутро реактивного самолета, за несколько недель до того, как она забронировала билеты, до того, как написала любовнику, чего ей хочется, еще в январе, когда деревья в Париже стояли голые и город напоминал блеклое сырое белье, а Нью-Йорк был блеклый, продуваемый всеми ветрами, в январе, в незаписанный час своего рождения, ее обнаженное желание начало путь к нему.

Она стоит на террасе за его окном. Снег перестал. Айван сидит за столом в ярко освещенной комнате. Не может быть, понимает Софи. Она уйдет, не постучавшись, как велит идеальная любовь. Но не в силах отойти от окна. Ее завораживает белизна его рубашки, ткань в непосредственной близости от его кожи, чистый край воротника; она жаждет ощутить этот вкус — нежный, как у сердцевины латука. Она уйдет. Только бы мельком увидеть буйную зелень его радужных оболочек — и она уйдет.

Вдруг он поднимает глаза, смотрит в окно. Заметил ли он расплывчатое лицо — зрачки впились в окружающий мрак, чернота меж раскрытых губ сливается с нескончаемой ночью? Неважно, она уже внутри. От окна в морозных узорах отделяется силуэт и решительно юркает в комнату.

— Мне не следовало приходить, — говорит она, заполняя комнату; волосы ее торчат во все стороны, мерцающий нимб снега; она совсем как невеста. Но снег стремительно тает. Софи поспешно обнимает Айвана, ищет, чем бы прикрыться.

— Отлично выглядишь, — говорит он. — Разумеется, это прилично. Боги всегда расхаживают нагишом.

Она проделала такой путь, чтобы сказать ему кое-что, но теперь не может вспомнить, что именно пришла сказать. Да и в этом нет нужды, ведь они наконец вместе. Он извиняется за холодную индейку; он не ждал Софи. Она жадно ест.

— На вкус как кролик. — Софи обсасывает косточку. Утверждает, что птица с душком.

— С ума ты сошла, взять и вот так явиться, — вдруг произносит он. — Это же безрассудство… — Она мелкими глотками прихлебывает вино, слушает, как он бушует. — Когда тебе было двадцать, я бы тебе не понравился, — продолжает Айван. — В двадцать лет такой, как ты, подавай такого, как Эзра Блайнд. Да и не только тебе — всем женщинам. — Он выплевывает последние слова и с неожиданной яростью заключает ее в объятия. Какой неистовый поцелуй. Есть в этом что-то животное. Они пятятся, пошатываясь, точно в любовной сцене из немого кино.

— А чего ты ждала? — улыбается он, и оба осознают, что им это снится. Ей все равно, это ее единственный шанс. Они летят высоко над городом.

Стоит день, пахнет снегом, зимнее небо, словно давным-давно. На скованной льдом реке дети катаются на коньках. Софи видит чистые яркие краски их шарфов и вязаных шапок. Софи и Айван взмывают ввысь, в безоблачно-синее небо. Он метит прямо на солнце. Ослепленная, она ищет его губы — еще хотя бы раз. Но и она осознала, что все стало бессмысленным.

— …пока сон не закончился, хочу успеть сказать тебе, что уже еду. Лечу. «Люфтганзой», «Эйр Франс», «Исландскими авиалиниями»…

В аэропорт Айдлуайлд [30] она прибыла рано утром. Самолет вылетал вовремя. С единственным чемоданом она быстро прошла таможню. Полусонная: так лучше. Софи направлялась к выходу, когда ей вдруг показалось, что она мельком заметила у самых дверей Айвана, он в белых штанах, знакомая полосатая футболка поло обтягивает широкие плечи, Софи мельком заметила длинный торс, угрюмый рот, тяжелый подбородок. С невозмутимым видом — хоть руки оттягивал чемодан и шесть бутылок виски из дьюти-фри, а нетерпение ее росло — она шагала вперед, глядя прямо перед собой. И лишь пройдя в двери, медленно повернула голову и взглянула на него. Это не Айван. Грубая подделка, с беспокойством заметила Софи; сходство самое общее. Софи огляделась, но в зале его не нашла. Толпа редела; встретили последних пассажиров. Он не придет, эта мысль оглушала ее с каждой секундой; Софи не выйдет из стеклянных дверей, не доберется до Манхэттена. Она не приехала. Другая женщина ожидает в зале прилета, сжимая в руках паспорт и таможенную декларацию, — что, если они не узнали друг друга? Софи опять огляделась. Молодой человек в футболке поло по-прежнему стоял у дверей, прислонившись к стене. Это не Айван. Не может быть, чтобы ее так подвела память. Да и судя по его позе и выражению лица, он никого не ждал. Стоял себе, плечистый, невозмутимый, таращился в пустоту; Софи собиралась было шагнуть к нему, как вдруг ее обняли сзади. Айван окликнул ее. Она повернулась в его объятиях, посмотрела ему в лицо.

— Ты здесь. Ты правда приехала. — Он обнял ее. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто еще не совсем здесь. — Софи слабо рассмеялась и с изумлением уставилась на него. — Это и правда ты, — повторяла она бездумно.

— Я видел, как приземлился твой самолет, — сообщил Айван. — Я здесь с трех часов ночи, на наблюдательной вышке; не мог уснуть. Смотрел, как улетают первые самолеты: так красиво. Я думал, ты прилетишь раньше, — сам не знаю почему. Ждал тебя с нетерпением. И не верил, что ты приедешь.

Так странно было сидеть рядом с ним в большой черной машине, мчащейся по извилистым автострадам, мимо супермаркетов и кирпичных башен. Она впервые видела Айвана в темном костюме. Айван сказал, что машину взял у бабушки и приехал из самого Провиденса [31] . Время от времени они переглядывались с улыбкой. Взгляд его смягчился, краешки губ бесконечно стремились вверх. Собственное лицо казалось Софи хрупкой маской из папье-маше, под которой ее глаза нет-нет и скользнут украдкой с линии горизонта на руки Айвана на руле. Всё это так странно. Было бы куда проще, если бы можно было доставить ее в ящике. Разумеется, ей в это не верилось. Ей нужно что-то ему сообщить. Но в машине она не могла, тем более после того, как он сказал: «Я тебя похищаю». Не смогла и когда они вышли из машины, постояли недолго на тротуаре Манхэттена (сбоку в тумане маячил джерсийский берег). В лифте, в объятиях Айвана, она и вовсе лишилась дара речи.