Чтение онлайн

— Я слышала, ты изучаешь лсд…

— Верно. Хочешь попутешествовать?

— Господи, нет. Я хочу кайфануть.

Кейт перед зеркалом расчесывает длинные волосы.

— Я могла бы стать второй Гарбо, — вздыхает она, — если бы не была шесть футов и дюйм ростом [58] .

— Разве это помеха?

— Вообще-то сегодня утром мне позвонили… Но нет, я занимаюсь этим новым проектом, он перевернет восприятие сознания. Как жаль, что ты пропустила мою лекцию! Ты понимаешь, что еще десять лет — и психиатрии не станет? На фрейдистский психоанализ будут смотреть как на в высшей степени странное колдовство. И актуален он будет не больше, чем вавилонская астрология. Скажи-ка, что еще за история с твоим путешествием?

— Я как раз уходила из этого мира. Несчастный случай. Ощущения сказочные, я была уверена, что все кончено. А получилось смешно. И снова я в путешествии, на старой карусели с Эзрой. Завтра я должна предстать перед судом — там будет моя покойная бабка, и реб Шмуэль из Нитры, и мои двоюродные братья и сестры, сгинувшие в Аушвице.

— Там будут кишмя кишеть эктоплазматические [59] евреи! А еще что нового?

— Кейт, я не выдержу этого. Я боюсь, что не сдержусь. Если появится Бог, я на него наору.

— Не появится.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, что Бог не появится. Он пока что в процессе становления. Так получилось, что я лично причастна к Его становлению… но это другая история. Сколько времени у нас осталось?

— Не знаю. Мне уже пора возвращаться.

— Почему ты мне раньше не позвонила?

— Я лежала в гробу.

— Чушь! Я была на твоих поминках десять лет назад, и наутро мы ели блинчики с голубикой. Каждый раз, как тебя прижмет, ты выкидываешь фокус Осириса. Атавизм, чистой воды атавизм. Вечное возвращение. Полная ерунда. Энтелехия, моя дорогая… Вот в чем дело. Целевая вселенная. Развивающийся, поступательный, динамический континуум. Альфред Норт Уайтхед [60] . Философия тейярдизма [61] …

— Эзра.

— Эзра — дурная мысль в сознании Бога.

— Но почему мне никак не удается его бросить?

— Я его как-то бросила. В прямом смысле. Он ко мне приставал. А я подхватила его, закрутила да и швырнула через всю комнату. Он поднял голову с пола и сказал: «Тебе, дорогая, подойдет разве что очень разумный орангутан».

— Со мной он так не острил.

— Послушай, о Суламифь, чьи стучащие зубы «подобны стаду выстриженных овец» [62] , Эзре конец… Евреям конец. С прошлым пора покончить, долой Стену плача. Да, именно так. Мы разломаем ее всю по камушку. Вот здорово! Не говори никому, но мы недавно начали работу над новым необычным веществом. Вообще-то это вирус, он поражает двенадцатиперстную кишку арканзасской мокрицы. Но людям — чудеса, да и только! — он отшибает память. Мы выяснили, что память содержится в белковом веществе, богатом клейковиной, — мукополисахариды, клеточный клей. Вокруг нейронов копится пух. И при изучении мозговых волн оказывается, что существует идеальная модель, при которой волна максимально похожа на ту, в которой хранится исходная информация. Волны перешептываются.

— Так вот оно что. Общий ропот! Древние израильтяне в моих клетках [63] .

— Верно, и на этот раз они заткнутся. Мы растворим этот старый клей. Миг — и ты чистый лист.

— И еще то прекрасное мгновение десять лет назад, и вкус поцелуя, который убил. Скажи, это всё сотрет из памяти?

— В том-то и дело, ты начнешь сначала. Не бойся, мы позаботимся о тебе. У нас замечательное лабораторное оборудование, квалифицированные сотрудники. Через полтора месяца ты сможешь выйти на улицу.

— А с сексом что?

— По нашей программе сексуальное влечение в тех патологических формах, в которых мы его знаем, исчезнет. Будет любовь, телесное удовольствие, но без одержимости — здоровая, счастливая жизнь. Тебя это пугает?

— Взгляд не сказать чтобы оригинальный.

— Разумеется, нет. Это старо, как грех. Мы наконец-то нашли способ. Но ты должна духовно подготовиться. Мы принимаем только тех, кто в это верит. Я тебе говорила, что мы создаем новую церковь? Иначе в этой стране ничего не добиться…

— Да поможет нам Бог.

— Согласись, ты не можешь жить без этих ропщущих израильтян. «Прилипни язык мой к гортани моей, если забуду тебя, Иерусалим!» [64]

— Ну конечно, расставаться больно, расставаться со старым тряпьем, да даже и с опухолью. Человеку свойственно любить свою опухоль. А если серьезно, Кейт, я не цепляюсь за старую психологию, заскоки эго, непрерывность, всю эту докуку, — быть человеком — это нелепо. Разумеется, я верю в науку. Клей вокруг нейронов. Само собой. Но химический раствор мне просто неинтересен. Это как-то несолидно. Или я безнадежно сентиментальна?

— Ты чокнутая, Софи. Иди-ка ты лучше на суд. И помни, если тебе что-то понадобится, у нас всё есть.

ДВА ПЯТНАДЦАТЬ. Пора к психиатру на регулярный осмотр. Эти дурацкие формальности. Кабинет симпатичнее, чем у ее отца. Пол выстелен ковролином, абстрактные полотна, скандинавское стекло — должно быть, чтобы вызывать свободные ассоциации [65] . Она ложится на кушетку. Просто чтобы показать ему, что она это может. Не заторможена.

— О чем вы хотите, чтобы я говорила, — сексе? Отце? Матери? Энурезе? О комплексе Электры? Зависти к пенису? О чем угодно, только давайте покончим с этим быстрее, у меня билет.

— Софи, милая, дорогое дитя, ненаглядная, душенька, душенька, душенька!

Это отцов коллега —. Он из Венгрии, недавно похоронил жену. Скорее всего, суицид. Отец сказал, что стоит подумать над его предложением выйти замуж: замечательный человек, с юмором, лучший друг ее отца, любит ее с рождения, практика процветает, выдающийся ум, чуточку параноик, как без этого. Есть над чем подумать. Разница в возрасте зачастую благоприятна. В шестнадцать лет брак — великое искушение. В шестнадцать не могла: мечтала о темном человеке.

Он стоит в центре кабинета, сжав пухлые руки, уныло понурив голову, как священник, и повторяет:

— Прежде чем что-то сделать, тебе нужно хотя бы семь лет проходить психоанализ. Пять — это минимум, абсолютный минимум.

Он наклоняет голову в другую сторону и ждет. Придвигает кресло ближе. Совсем не похож на ее отца. Яркосиние, выпуклые, налитые кровью глаза; нежная, влажная, розовая кожа; говорит оживленно. В хриплом шепоте сквозит сдавленный смех, сдавленный страх, умоляет ее подумать еще раз, прежде чем принимать жизненно важное решение.

Толстяк: не из тех, кто, грузные, заперты в своем теле, погребены в бездвижном ступоре или тревожно корчатся в собственной полноте. Нет, напротив: кипучий живчик, от радостного возбуждения раздувается его лицо, разбухает плоть на пальцах. Кожа на нем трещит. А розовая потому, что того и гляди лопнет.

Он говорит с ней по-венгерски, она отвечает по-английски. На нее действуют его уменьшительно-ласкательные, притяжательный суффикс в первом лице, — моя дорогая, моя маленькая Софи, — она слышит существительные, оканчивающиеся на «моя» [66] .