Чтение онлайн

Эзра ритмично пыхает трубкой, рассуждает вслух.

— Не стала бы мне мешать, если бы я действительно решил разлучить то, что… Если бы я мог помыслить о том, чтобы…

Он должен был приехать в Париж через неделю подписать документы о разводе. Как все удобно для него сложилось.

— Божий промысел, — говорит Эзра. — Перед Богом мы вечно женаты. Другой женщины у меня быть не может.

— Она любила тебя, — задумчиво бормочет Николас.

— Она любила тебя, — многозначительно вторит ему Эзра.

Пять лет назад, в ту зиму, когда я была в Нью-Йорке и Николас написал мне из Палермо, я полагала, что влюблена в него.

— Она умерла, — с чувством продолжает Эзра, — и мы можем говорить начистоту. Ты знал ее, Николас. Так скажи мне, что ты думаешь — как видишь женщину, на которой я женился. Ты ведь знал ее — то есть познал в библейском смысле. Мне все известно.

— Она тебе рассказала?

— Прислала открытку из Дельф. «Провела воскресенье с Николасом в Дельфах. Боги спустились с небес». А я знаю, что имеет в виду моя жена, когда говорит: «Боги спустились с небес».

Я имела в виду богов. Неисправимая иудейская чувственность. Никогда не понять.

— И что ты сделал? — строго спрашивает Николас и поджимает губы. — Что ты сделал?

Боится, что Эзра меня побил? Он ужасно расстроился, когда я отшлепала Джошуа. Мальчики такие ранимые. Вспомни хоть бедного Кафку, сказал он.

— Послал ей открытку из Шартрского собора: «Женщина, пойманная на прелюбодеянии».

Послал ее из Гейдельберга. Купил целую стопку таких открыток, когда мы во время свадебного путешествия проезжали через Гейдельберг.

— Я прощаю тебя, — великодушно говорит он Николасу.

Николас хмурится, с потаенной яростью тушит сигарету.

Надо было побить меня, но он этого не сделал. Его он любит. А я была всего лишь промежуточным звеном в романе учителя и ученика. Возвеличенная ради них. Дивное ощущение — служить им символическим предметом. Ублюдки. Вот бы эти бренные останки сгнили прямо на них. Вот бы накрыть, удушить их моим трупом.

— И как тебе жизнь в Гейдельберге? — спрашивает Николас.

В Лиме недавно создали новую кафедру компаративного мистицизма. Старина Вельзевул перебрался в Токио, слыхал? Наверное, Токио — место что надо. Всего на два года. Возвращается в Иерусалим. Они болтают всю ночь. Я всё это уже слышала. Мнение Икс о рецензии Игрека на книгу Зета, посвященную. Точно на нескончаемом седере.

Эзра сетует на собачью жизнь в одиночестве. В Гейдельберге есть Ирмеле, в Париже Беттина, женщина исключительная, но стареет, еще и астма у нее. Вещи ему стирает фрау Икс во Франкфурте, замечательная женщина, защитила диссертацию по истории Древнего Рима. Милая девочка в Лондоне, всего восемнадцать, во вкусе Ренуара, бегло говорит на латыни. Но в конечном счете он все равно одинок.

Он дремлет на плече Николаса. Просыпается от приступа диареи. Николас держит горшок. Она умерла, стонет он. Кто обо мне позаботится?

— Ты заметил, — спрашивает Николас, — сколько тел привезли с полуночи до рассвета?

Доставляют очередную партию. Николас спрашивает, всегда ли так.

— Ah oui, Monsieur, — оживленно шепчет ночной сторож, зардевшись от гордости. — C’est la fete [39] .

Инспектор прибывает к полудню. Эзра рвет и мечет. По еврейским законам похороны надо устроить не позже четверга. Даже учитывая смягчающие обстоятельства. Есть кое-какие сложности. По городским правилам хоронить нужно в VIII округе; он показывает на карте кладбище. Или же Эзра может подать в Prefecture [40] заявление с просьбой разрешить вывоз тела; открыто с восьми до шести. На то, чтобы получить разрешение от таможни, уйдет еще день. Авиаперевозка встанет дорого. Он пытается уговорить секретаря датировать задним числом свидетельство о смерти. Возмущается французской бюрократией, средневековыми законами. По еврейским канонам он должен похоронить жену в течение сорока восьми часов. К чему эта комедия? Ему нужно тело — тело его жены, матери его детей; перечисляет моих предков до седьмого колена, распинается о воскресении и Страшном суде.

Я и сама дивлюсь, к чему эта комедия. С телом вечно всякие трудности. Вот бы взять и просто исчезнуть. Улетучиться целиком — с одеждою, обувью, перчатками, сумочкой и прочим. Так все это нескладно, то, как Бог…

Николас вернулся от гробовщика. Обещали доставить к шести. Страшит предстоящий путь. Французские железнодорожники устроили «медленную» забастовку. Николас предлагает кремацию. Пытается убедить Эзру, что огонь — моя стихия.

— Все знаки указывают, — шутовски пожимая плечами, с улыбкой твердит Николас, — боги против того, чтобы ее предали земле. Земля — не ее стихия. Перевозка гроба самолетом обойдется в две тысячи франков. Старых франков или новых? Эзра задумался. Друг Николаса завтра едет на машине в Неаполь. Можно в складчину… Тайком провезти гроб через итальянскую границу — пустячное дело. И потом развеять прах над Эгейским морем. Эзра убегает сделать междугородный звонок, пока работает почта. Николас изучает расписание кораблей, отплывающих из Неаполя. «Гримани» заходит в Палермо, Пирей, на Кипр, но отправляется слишком поздно, в субботу. Из Неаполя на Капри три раза в неделю ходит паром, утром в четверг — на Стромболи.

Всегда хотела увидеть вулкан.

РАВВИН СОГЛАСИЛСЯ. Похоже, меня все-таки похоронят по еврейским обычаям. Семейство Эзры устроит прием в квартире его сестры в Вене.

Все серебро в доме Ренаты — подносы, чаши, бокалы, тарелки, подсвечники — сияет празднично, как на Песах, только большой стол отодвинули к стене, чтобы освободить место для гроба, вынесли стулья и завесили зеркала. В коридоре у детской слышен веселый гомон: дети обступили маленькую толстушку с длинными рыжими волосами. Наверняка это мать Эзры раздает детям шоколад — но я думала, бедняжка умерла; помню, как мы по дороге в Париж посетили открытие ее надгробного камня, стоял прелестный летний день, и как-то не верилось в происходящее. Ее самодовольное кошачье лицо — глазки-щелочки — сияет, ну конечно, это она, с шоколадными конфетами на ладони, цокает языком, будто сзывает цыплят. Старая добрая Сози — одной рукой раздает сласти, другую запустила в волосы на затылке, поправляет шпильки — никак не хотят держаться — или нащупывает пуговичную петлю, или хватает за руку проходящего мимо, чтобы сделать комплимент. Отец Эзры, с щеголеватой раввинской бородкой, гордо выпятив брюхо, пытается незаметно стряхнуть белые крапинки с ее субботнего платья — крошки пудры, пушинки, перышки из матраса. Сози, как обычно, забыла застегнуть молнию сзади на платье, но лучшая история — о том, как на Песах она торопилась одеться (как всегда, опаздывала, гости уже собирались), вышла нарядная, в бриллиантовых серьгах и в красном платье, но забыла снять ночную рубашку. Я рада, что для нее все сложилось вот так. Не смогла бы бросить Эзру. Пришлось бы остаться с ним ради его матери. Она вверила мне сына. Помню, когда врач в родильной палате сказал мне: «Держитесь, Софи, у вас будет прелестный мальчик — правда, нужно подождать, он идет вперед ягодицами, и это займет еще часа три, — но мы точно знаем, что это мальчик». Когда я наконец услышала — я так кричала, врач повторял «мальчик», — когда я услышала «мальчик», я подумала, что мать Эзры будет очень счастлива — если, конечно, это правда, потому что мне не верилось. А потом, когда я пришла в себя, Эзра — взволнованный, чопорный, удивленный — сообщил мне, борясь с собой (благоговение наконец одолело его цинизм), вот тогда я уже поняла, что это правда… И первым делом подумала: «Мать Эзры будет счастлива». Эзра, я сама, неважно; мой отец с его «мальчик — большая проблема» — одна всеведущая фрейдистская бровь опущена, вторая вздернута, двусмысленная улыбка. Неважно, Эзра, отец, я, акушерка, что показывает мне новорожденного с личиком эскимоса. Я слышала, как он кричал, когда ему пытались выпрямить ножки, чтобы записать в больничную карту его рост. Я думала лишь о том, как будет счастлива Сози, когда получит телеграмму. Наверное, я тогда единственный раз не думала о себе. Попаду ли я в рай? Никогда не понимала эту систему, рай-ад — разве что для разнообразия языка. Сози вносит большое блюдо, над ним поднимается пар — явно не заливная рыба. Интересно, знает ли Сози, что я умерла. Не обращает внимания на гроб, может быть, не расслышала, как Эзра сказал мне перед свадьбой: очень хороший человек и слышит только хорошее, скажи ей, что гостьи раскритиковали ее платье, и она ответит с улыбкой — я рада, что им понравилась моя шляпка; если ее муж пожалуется, что мясо как подошва, она ответит — я так и знала, что тебе понравится мой шпинат…

Она благословляет снимки. Фотографии в серебряных рамках, их мы с Эзрой послали ей после помолвки. Свадьба в Нью-Йорке, объясняет всем Сози, как раз сейчас, из-за разницы во времени. Чокнутая маленькая полька. Всем, что есть в Эзре хорошего, он обязан Сози. Хвастается как простолюдинка, показывает всем фотографии: это моя невестка, красивая, как кинозвезда, ее отец профессор — психоаналитик, внушительно добавляет Сози, покосившись на мужа, тот отворачивается, уязвленно поджимает губы, боится, что жена проболтается, но большего бедная Сози не сказала ни разу; смутить герра раввина неправильным словом, платье в пушинках, по небрежности подать мясо на milchig [41] блюде. Отец невесты — сын незабвенного главного раввина… Напыщенно объясняет ее муж, пока Сози рукавом платья полирует стекло на снимке.

Как раз пришел Николас, грудь в гипсе, извиняется за опоздание; сломал ребро, катаясь на лыжах в Санкт-Морице.

— Гойим нахес [42] , — смеется Николас.

С каждым днем в нем все больше еврейского. Отвел глаза даже Эзре, когда на первом курсе пришел на семинар по Гегелю. Собирался жениться на девушке из богатой сефардской семьи. Эзра изумился, узнав, что лучший его ученик — чистокровный поляк-католик (сын фармацевта из маленького городка в Новой Англии; меня сбил с пути истинного учитель по фортепиано, марксист, объяснил Николас, по-семитски цинично пожав плечами). Эзра решил, что ошибка его — не ошибка. Утверждал, что способен учуять еврея, разработал межрасовую теорию. Но свадьбы тем не менее не случилось.

— Наконец-то! — Эзра его обнимает. — Я ждал тебя.

— Ты беспокоился из-за документов?

— Все улажено, — уверяет его Эзра. — Да, можешь курить.

Николас склоняется над гробом, таращится, будто силится разглядеть на дне колодца потерянный предмет. В чем дело? Как бы у него не вывалились глаза. Губы беззвучно шевелятся. Поцеловать меня? Что ж, давай. Поцелуй меня в лоб, как в те годы, когда спал на диване в гостиной и называл меня сестрой. Помню, как длинная рубашка закрывала твои волосатые бедра. Брат, которого следует причислять к благословениям судьбы. В третий раз, когда ты пришел к нам вечером, Эзры не было дома. «Ты пришел к учителю или к его жене?» — спросила я, ты шагнул ко мне, я взяла тебя за руки. Дело было в Нью-Хейвене в 1954-м, но могло случиться и в еврейском квартале в Польше в семнадцатом веке — странный танец, точно в замедленной съемке, соприкасаются только пальцы, — это случилось в книге: ты поднял мои руки, словно в менуэте; ты поцеловал меня в лоб и улыбнулся. «Спокойной ночи, сестра», — сказал ты и отпустил меня. Я ушла к себе в комнату.