Чтение онлайн

Они идут по Клинтон-авеню. Сегодня днем Софи уезжает; отец мрачен, жалуется на то, что она совсем не интересуется психоанализом и они редко видятся.

— Я потерял дочь, — говорит он сам себе.

— Как психоаналитик, ты должен понимать, — возражает Софи, но он качает головой. Взгляд его говорит обо всем.

— Я же здесь, я приехала, — вновь пытается она, но слабость ее протеста лишает ее решимости. Домой они возвращаются молча. Она решила бросить свою хронику. Реб Шимон из Нитры наблюдает за птицами, юный Моше Ландсманн едет на поезде в Паздич объясниться с родителями, парочки гуляют по corso еще до ее рождения, Роза и Рудольф, Камилла и граф Чаба-Чаба, все они персонажи утраченной книги, из которой уцелело лишь несколько случайных страниц. Отец и дочь шагают бок о бок, их слова и молчания будто оказываются в мертвой зоне, они тоже персонажи книги.

— Что за книгу ты пишешь? — спрашивает отец в аэропорту. Они приехали на час раньше; она сдала в багаж чемодан, наполненный в основном медными кастрюлями и сковородками «Пол Ревир» — свадебными подарками, которые отец хранил, пока она путешествовала. Они прогуливаются по аэропорту — до выхода на посадку и обратно в зал ожидания.

— Это не то чтобы художественная литература, — объясняет она, — тебе должно понравиться…

Но отец, не дослушав, нетерпеливо перебивает ее байкой венгерского юмориста Каринти [78] . Отец пожимает плечами, оба смеются.

— В три годика ты безумно меня любила, — неожиданно говорит он. — Ты это помнишь?

Помню, признается она, но отцу не становится легче. Слишком поздно его утешать, он настойчиво сжимает ее запястья и вспоминает те счастливые дни, когда ей было три годика.

— И это был чистый секс, — добавляет отец. — Ты знаешь?

— Знаю.

Софи смеется, но он не слышит — и не чувствует ее поцелуя. Он стоит один перед выходом на посадку, взгляд его туманит печаль, он не смирился со старой утратой; отец с горечью и мужеством поджимает губы.

Софи не может угодить отцу; пожалуй, никто и никогда этого не мог и не сможет. В конце концов, он служитель культа.

— Так что за книгу ты пишешь? — спрашивает он на прогулке. — Ты можешь мне объяснить, что за книга такая?

(В зале суда толпятся ортодоксальные раввины из Венгрии и их семьи, ЭЗРА — кипа неуклюже сидит на его непослушных волосах — вместе с тестем, РУДОЛЬФОМ ЛАНДСМАННОМ, стоит у стола судьи. На ЛАНДСМАННЕ мягкая серая фетровая шляпа. Какой-то раввин сыплет проклятиями на иврите, СОБРАВШИЕСЯ одобрительно кричат.)

ЛАНДСМАНН. Почему они так орут? Здесь воняет. Боже мой! Расторгните тот брак!

ЭЗРА. Это всё ваши люди, Ландсманн, эти венгерские фанатики. В Польше мы таких называли кальвинистами.

ЛАНДСМАНН (вздыхает). Это правда. Ученики моего деда, цадика ребе Шмуэля из Нитры. Мы называли их шайкой Душинского [79] . Моя красавица-сестра вышла за одного из этих дикарей; она сгинула в газовой камере Аушвица. Она здесь, я вижу их всех: папу, маму, деда. Но что им нужно от моей дочери?

ЭЗРА. ИМ нужна ваша дочь, поскольку она правнучка цадика реба Шмуэля, отца вашей матери.

ЛАНДСМАНН. Но зачем? Что она натворила? Чего они орут? Не понимаю. Что? Ее обвиняют в разврате в том, что она придерживалась еретических учений предавалась мерзостям, вступала в отвратительные, извращенные половые сношения. (Смеется.) Моя дочь? Эзра, ты знал об этом? Мы вернулись в Средневековье? Моя дочь вступала в отвратительные, извращенные половые сношения? Очевидно, с тобой!

ЭЗРА. Нарришкейт [80] . Дело в том, что у вашей жены — то есть моей жены, вашей дочери — нет юридического положения. (Ожесточенно.) Эти люди говорят дело, Ландсманн. Если бы вы прислушались ко мне, мы бы в это не влипли.

ЛАНДСМАНН (с горечью, оскорбленно). Ты сошел с ума. Все здесь мешуге [81] . Я забираю дочь отсюда. Мне нужны только подписи двух психоаналитиков, чтобы признать ее невменяемой и передать под наше профессиональное попечение.

ЭЗРА. Ландсманн, вы же согласитесь, что брак — это самое важное.

ЛАНДСМАНН. Брак нужно спасти. Поэтому я и настаиваю, чтобы ее передали под мое попечение. Развод в такую минуту! Это ужасно. Я отказываюсь присутствовать при супружеских ссорах. Я не намерен выслушивать «он говорит» и «она говорит» — с меня хватит. Я только это и слышу всю жизнь — в своем браке, в твоем браке, в своей приемной, все пятьдесят лет практики. Людям следует выучиться жить друг с другом и посвятить себя науке.

ЭЗРА. Ландсманн, где ваша дочь взяла деньги, чтобы сбежать от меня с детьми?

ЛАНДСМАНН. Я не одобрил ее поступок.

ЭЗРА. ВЫ не можете с ней справиться.

ЛАНДСМАНН. Она и за тебя вышла без моего одобрения — я никогда не забуду тот междугородный звонок в три часа ночи, когда она поставила меня перед фактом.

ЭЗРА. Вот именно. Но я на той же неделе прилетел встретиться с вами. Один. Ваша дочь играла в пьесе, вы это помните? Разве я не забрал ее из театра?

ЛАНДСМАНН. Забрал.

ЭЗРА. Разве я не позаботился о том, чтобы она окончила университет? Защитила диссертацию? Разве я не показал ей полмира? Разве я не дал ей детей?

ЛАНДСМАНН. На мои деньги.

ЭЗРА. Ландсманн, вы не знали, что делать ни с вашей дочерью, ни с вашими деньгами.

(Вносят гроб.)

ЛАНДСМАНН. О господи…

(С гроба снимают крышку. Софи в белом саване встает в гробу.)

ЭЗРА. Признайте, она выглядит хорошо. Пятнадцать лет замужем за мною; нельзя сказать, что она плохо сохранилась. Красива, как в день нашей свадьбы. Думаете, многие мужья…

ЛАНДСМАНН (плачет). Моя красавица-дочь. Такое горе! Она моя дочь.

РАВВИНЫ. Она наша.

(Все обступают гроб. Поднимается суматоха; входит КАМИЛЛА ДЕ ВИТЕЗИ, мать Софи, с шубами в руках, и пробирается к гробу. Все шокированы. Раввины и их жены с отвращением поносят Камиллу за духи, украшения и меха.)

КАМИЛЛА. Я пришла, чтобы забрать свою дочь домой. Бедненькая моя! Почему я вечно вижу ее в лохмотьях! Софи, неужели ты меня не поцелуешь?