Чтение онлайн

Когда выяснялся вопрос о способе приобретения истинного знания, отвергался утилитаризм конкретного знания, который, тем не менее, иногда мог претендовать на истинность своей пользы, что косвенно делало его и истинным по сути. Ведь мог же, допустим, изготовитель кифар не только мастерить инструменты, но и владеть некоторыми из них, а также искусно играть на них. Этот вид знания автоматически становится подлинным, потому что согласно определению подлинное знание есть только такое, которое является также умением и обладанием, т. е. оно дает возможность пользоваться предметом знания и становиться от этого счастливым. Врач, который плохо лечит, плох потому, что у него нет достаточного знания о врачебном искусстве, но трудно себе представить человека, который владеет золотом, но не умеет им пользоваться по прямому назначению – приобретать в обмен на него вещи и другие блага. Если, например, это знание не свойственно философу, то оно свойственно купцу или владельцу большого хозяйства, которое нужно содержать в порядке и получать доходы от него. В этом случае есть и знание как умение и знание как таковое. К этому присоединяется еще одно существенное обстоятельство, а именно: то общее знание, которое ищет Сократ, должно обеспечивать счастливую жизнь. Но разве человек, обладающий золотом и умеющий его разумно обменивать на другие вещи, не счастлив с точки зрения гражданина древнегреческого полиса? И не к этому ли знанию и, следовательно, счастью стремятся другие? Таким образом, многие виды деятельности человека могут быть не только «ни дурными, ни благими», но могут быть только благими, т. е. делающими их обладателей счастливыми и, значит, философами, потому что философы, по мнению Сократа, люди вполне счастливые. Мы видим, что рассуждения Сократа постепенно впадают в противоречие с первоначальным тезисом, а именно: только философия дает истинное знание, но никакое утилитарное знание не есть философия. В отношении истинного знания он оказывается в таком же положении, в каком оказывался не раз относительно многих общих понятий, которые он пытался определить одними лишь уточнениями мотивов и разбором конкретных человеческих поступков: «благочестия», «справедливости» и пр. И вопрос о том, что такое истинное знание, или знание как таковое, отдается на обсуждение софистам.

И что софисты? Они могут не только научить знанию, относительно которого Сократ «давно недоумевает», но и доказать, что он им уже «давно обладает». Согласно релятивисткой формуле: «Человек есть мера всех вещей существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют», принадлежащей философу Протагору из Абдер, знание и незнание о вещах принадлежит только человеку, а к объектам познания оно никакого отношения не имеет. Можно сказать и так: объект «не знает» о том, «знает» ли о нем что-то субъект или нет, и эту когнитивную установку называют субъективистской, а именно: все наше знание о мире полностью субъективно. Но когда такого рода субъективное знание «овладевает массами», оно называется объективным. Однако что является материальным носителем как субъективного, так и объективного знания? Слова, причем одни и те же. Вот этот-то неоспоримый факт, твердо усвоенный софистами, и делал их непобедимыми в любом споре, поскольку они в совершенстве овладели искусством манипуляции «субъективным и объективным» знанием. Сократ и его друг в данном споре, в конечном счете, были полностью сбиты с толку выводами софистов, но логически они их опровергнуть были не в силах, так как с позиции вопросно-ответного метода, который для обеих сторон выступал «правилами игры», рассуждения софистов были неуязвимы. Чтобы спасти положение, Сократ как последователь объективной философии апеллирует к бытовой несуразице их выводов, но это не опровергает того факта, что объективное существует независимо от индивидуального сознания, в то время как субъективное знание существует только в уме субъекта.

Всего софизмов, которые довели Сократа до изнеможения, в этом диалоге более десятка. Мы здесь коснемся только некоторых из них, на наш взгляд наиболее показательных в том логическом плане, о котором сказали выше. Итак, Евтидем спрашивает Сократа «…есть ли что-нибудь, что ты знаешь?», на что Сократ отвечает утвердительно: «…я знаю многие вещи, но малозначительные» (293 b). Софист вполне удовлетворен ответом и задает следующий вопрос: «А считаешь ли ты возможным, чтобы какое-либо существо не было тем, что оно есть?» (293 b). Вопрос касается логического закона тождества, и, естественно, Сократ отвечает утвердительно. Следующий вопрос Евтидема относится к области образования понятий: «Значит, коль скоро ты знаешь, ты человек знающий?» (293 с). Например, от глагола «уметь» образуется понятие «человек умелый», от существительного «разум» – «человек разумный» и т. д., но это, как видно, названия понятий, причем, весьма общих, но не оценки отдельных людей, обладающих теми или иными знаниями или умениями. Скажем, умением подковывать лошадей. Сократ ни в коем случае не должен был отвечать на последний вопрос утвердительно, ибо дав ответ: «Да, знающий то, что я знаю», он этой тавтологией дает повод для ее подмены родовым понятием «человек знающий», чем Евтидем и пользуется, выигрывая у Сократа позицию, позволяющую задать следующий двусмысленный вопрос: «Это не имеет значения: коль скоро ты человек знающий, разве ты не должен в силу необходимости знать все?» Действительно, «человек знающий» – содержание понятия, присущее сообществу людей, которые и образуют объем данного понятия, и своей цели в споре он достигает, «отправляя» Сократа как человека, знающего что-то конкретное в область «объективного знания», которым на тот исторический момент владели, допустим, граждане Афин. Евтидем же, манипулируя частным («человек, знающий нечто») и общим («человек знающий»), еще выигрывает позицию у Сократа. Последний вынужден признать, что многого не знает, на основании чего софист заключает: «Но если ты чего-то не знаешь, ты будешь человеком незнающим» (293 с). «Не знающим лишь то, что мне неизвестно» – пытается оправдаться Сократ, но Евтидем, умело используя полученное преимущество, наступает: «Но не делает ли это тебя менее знающим? А недавно ты сказал, что ты знающий. И таким образом ты как таковой одновременно и существуешь и не существуешь в одном и том же отношении» (293 с), и с помощью этого противоречия, созданным искусственно, выигрывает эту часть спора.

Следующая часть спора начинается с вопроса-наступления Сократа: «Скажи мне: с обоими вами разве не бывало, что одно из сущего вы знали, другое же – нет», на что Диомидор отвечает: «Никогда, Сократ, не бывало» (294 а). «Что вы имеете в виду? Быть может вы ничего не знаете»? – не унимался Сократ. «Как бы не так!» – отозвался Диомидор. «Значит, вы все знаете, коль скоро знаете что-либо?» «Все, – отвечал он, – и ты также, если знаешь что-либо одно, знаешь все» (294 b). Более того, не только философы, подобные Сократу, но и все простые люди знают все, если знают что-либо одно. Наступление Сократа и его соратников продолжается и Ктесипп требует от Диомидора доказательства истинности утверждения: «если человек знает что-либо одно, то он знает все». Он спрашивает: «А вот знаешь ли ты, сколько зубов у Евтидема, а Евтидем – сколько их у тебя?» На что Диомидор отвечает: «Не довольно ли тебе знать, что нам известно решительно все». Поскольку такой ход спора уже не предвещал ничего другого, кроме словесной неразберихи, Сократ вновь соглашается быть пассивной стороной в диалоге, но приступает к этому с крайней осторожностью. Он ставит перед Евтидемом условие не загонять «его в словесные силки» и объявляет ему о намерении отвечать только на то, что ему понятно. После этого Евтидем продолжает: «Отвечай же сызнова: познаешь ли ты чем-либо то, что ты познаешь, или нет»? Сократ соглашается: «Всегда, когда я познаю, то одним и тем же». И далее: «…можешь ли ты познавать “все в целом”, если не познаешь всего»? Сократ на этот раз начеку, что следует из его ответа: «…если “то, что я познаю” не имеет никакого значения, значит, я знаю все». Именно: для софистов важны слова, которые не имеют «никакого значения», и поскольку все слова, по их мнению, существовали всегда, то «…и будучи ребенком, ты все знал, и при рождении, и при зачатии, а также и раньше, чем ты явился на свет, раньше возникновения неба и земли ты знал все в целом, коль скоро ты всегда знал» (296 d).

В этом месте спора победа полностью за Сократом, которую, правда, никто из участников спора не заметил и не оценил по достоинству. Во-первых, Сократ раскрыл тайну «всезнайства» софистов, которые, зная лишь имя вещи или понятия, считают, что «знают все», т. е… Во-вторых, поскольку собеседники пришли к согласию, что то, что каждый человек познает, он познает «чем-то», присущим человеку, то софисты немедленно впадают в противоречие, ибо то, чем человек познает «что-то» не может существовать до человека и вне человека. Иначе говоря, слова («знание», согласно софистам) вторичны, а человек и его способность к познанию первичны. Поэтому даже в рамках такого рода теории знания человек не может «знать все» раньше, чем он «явился на свет».

Рассуждение, в результате которого Сократ одерживает победу над софистским пустословием и делает при этом важное открытие, касающееся отношения понятий внутри их иерархии, играет важную роль в эпистемологии. После этого становится понятным, как софисты, используя имена понятий различной степени общности и не вкладывая в них никакого содержания, прячут противоречия внутри слов как имен, тождественных, по их мнению, вещам, которые они обозначают. В ту пору, когда мифологическое сознание было только в начале пути ухода от вербального реализма, эта ошибка мышления замечалась далеко не всеми. В самом деле, всякое понятие имеет свое отрицание, например «знание» – «незнание», «благочестие» – «неблагочестие» и т. д. Таким образом, всякое понятие как лингвистическая модель амбивалентно, с позиции формальной логики оно одновременно содержит в себе два логических значения, которые в формальном рассуждении обозначаются «истиной» или «ложью». Софисты этим свойством понятий умело пользовались, оценивая их тем или другим логическим значением, что позволяло им создавать искусственное противоречие и тем самым выигрывать ту или иную позицию в споре. Кстати, этот софистский прием широко используется и в наши дни при построении теоретического знания в рамках так называемой неклассической науки.

Попытаемся с иной точки зрения понять вопрос Сократа «Что такое истинное знание?» В силу свойственного мифологическому сознанию вербального реализма, т. е. подмены имен вещами и отношениями, афинский философ, скорее всего, за словами «истинное знание» представлял некоторого рода единую и непротиворечивую сущность, которую можно усмотреть «очами разума». Мы не будем подвергать критике такого рода представления, ибо Сократ был человеком своего времени, а попытаемся несколько прояснить способ его рассуждения, приводящий к этому результату. Например, кузнечное знание присуще людям определенной профессии, которые могут применить его, но только при соблюдении определенных условий. А именно: необходимы материалы – металл и топливо; приспособления и инструменты – горн, наковальня, наборы молотков и щипцов. Без этих вещей кузнец не в состоянии применить свое знание и, допустим, изготовить подкову. Когда же все это существует, можно говорить о данном знания как теории, которая состоит из определенной последовательности слов, моделирующей последовательность определенных действий и операций, воспроизводя которую в действительности, кузнец сможет изготовить нужную деталь. Можно утверждать, значит, что существует определенная теория – «кузнечное знание», обобщающая все достижения кузнечного ремесла в данный исторический период, и существуют обладатели этого знания – кузнецы, умеющие изготавливать из металла нужные людям предметы. Однако не «кузнечное знание» как таковое кует мечи и орала, но люди определенной профессии, обладающие этим знанием в достаточной мере. Если же «кузнечного знания» у некоторых из них недостаточно, чтобы при наличии перечисленных выше материалов и инструментов выковать нужный предмет, то они, можно сказать, обладают либо «плохим кузнечным незнанием», либо «кузнечным незнанием». Поскольку же формальная логика не различает степени «знания» или «незнания», то она использует только два его критерия – «истина» или «ложь», где «истина» отображает «истинное знание», а «ложь» – «ложное знание». Сократ, отвергая практические знания как несовершенные («они ни дурные, ни благие»), лишил себя когнитивной опоры для определения общего понятия «знание», включающего в свой объем как все частные понятия – «виды знания» (познавательные достижения обладателей знаний), так их градации по степеням качества – хорошие, посредственные или вовсе плохие.

Посмотрим теперь, как софисты обращаются с именами отношений, и почему философы бессильны призвать их к логическому порядку и в этом случае, хотя здесь их приемы и более уязвимы. Здравомыслящие люди понимают, что слово «отец» как отношение «быть отцом кому-то» не несет другой смысловой нагрузки, кроме этого отношения. Друга Сократа Ктесиппа это нарушение здравого смысла выводит из себя, и он вступает с софистами в острую полемику (298 с):

– Значит, он с моим отцом одно и то же?

– Да, одно и то же, – отвечает ему Евтидем.

– Я бы с этим не согласился. Но, Евтидем, мне ли он только отец или и прочим людям?

– И прочим людям также. Или ты думаешь, что один и тот же человек, будучи отцом, может не быть отцом?

– Я и в самом деле хотел бы так думать.

– Как же так? То, что является золотом, будет не золотом? Или тот, кто есть человек, не будет человеком?

Показательным в этой части диалога об имени «отец» является то, что ни Сократ, ни его друг ничего, кроме недоумения, не могут софистам противопоставить. Те же с блеском «доказывают», что любые «отец» и «мать» являются родителями не только всем людям, но и всем животным – наземным и морским, а все «отцы» в мире животных – псы, морские ежи – являются «отцами» и для всех людей. Все дело в том, что и здесь в полной мере «работает» применяемый ими вербальный реализм, который в данном случае выступает в качестве непреодолимого логического препятствия в осознании понятия «отношение», которое не является вещью, а только моделирует существующую между определенными предметами связь и такого рода связь может быть как конкретной, так и носить более общий характер. Каждое конкретное отношение – «мать», «отец» или «брат» характеризуется определенными отношениями между конкретными существами и не распространяется на других существ.

Можно сказать и так: связь или отношение между предметами – это определенная форма реальности, а эта реальность, отображаемая словом – лингвистическая модель этой реальности. Кстати сказать, и в современной теоретической науке этого некоторые ученые не понимают. Таковы, например, физические отношения: «расстояние», «сила», «движение» и др., которые понимались (некоторыми понимается и в наши дни) как физические свойства тех или иных вещей, но на самом деле это всего лишь лингвистические модели определенных отношений. В наши дни эффект относительного движения (оптический эффект) вошел в анналы «теоретической науки», утверждающей, что в природном мире существует только относительное движение, и это движение – субстанциальное свойство механического мира. В зависимости от «величины» этого движения, сравниваемой со «скоростью света» материальные тела «удлиняются», «тяжелеют», в них «замедляется течение времени»; эти представления – позор современной теоретической науки. С позиции эпистемологии, это примерно то же самое, что говорили софисты («отцы морских ежей являются и отцами всех людей»), вводя этими «обобщениями» в когнитивный ступор Сократа и его друзей. Примерно в таком же состоянии ступора находится и современная теоретическая физика, не желающая найти аргументы, чтобы объяснить остальному человечеству, что «масштабы пространства и времени» – это всего лишь общие понятия, и они, поэтому, не способны «изменяться».

Другие софизмы, которыми оглушали приезжие «мнимые мудрецы» афинских философов, с позиции методологии знания не представляют интереса, и мы их пропускаем. Нам важно заглянуть в конец диалога и послушать мрачные рассуждения Сократа относительно премудрости софистов. Какие бы чувства он ни испытывал, он высказывает своего рода восхищение умением софистов убеждать слушателей и переубеждать оппонентов. При этом Сократ, как следует из его разговора с Критоном, не понимает сути софистических ухищрений и высказывает пожелание пойти к ним в «научение» вместе со своим юным другом Клинием. Это не значит, конечно, что Сократ полностью принимает метод софистов, поскольку «они с большей радостью позволяют опровергать себя подобными речами, чем сами опровергают других» (304 d), но скрытый механизм их «искусства» его по-настоящему поражает. Точно так же в начале 20-го столетия научный мир был поражен релятивистскими софизмами, и остается в этом «пораженном» состоянии по сей день. Вся последующая теоретическая физика, вместо того, чтобы напрячься и попытаться понять вредную для ума суть указанной «науки», пошла в «научение» к известным «мнимым мудрецам».