Чтение онлайн

Следующим важным шагом в обосновании диалектической эпистемологии выступает у Платона доказательство того, что «знание не есть истинное мнение». Понятие «мнение» Сократ поясняет следующей аналогией: «Вообрази, что в наших душах есть восковая дощечка; у кого-то она побольше, у кого-то поменьше, у одного из более чистого воска, у другого – из более грязного…и, подкладывая его под наши ощущения и мысли, мы делаем в нем оттиски того, что хотим запомнить из виденного, слышанного, как бы оставляя на нем отпечатки перстней. И то, что застывает в этом воске, мы помним и знаем, пока сохраняется изображение этого, когда же оно стирается или нет уже места для новых отпечатков, тогда мы забываем и больше уже не знаем» (191 c, d). Поскольку такого рода отпечатки имеют форму, то в наших терминах их можно назвать формами мышления, выражаемыми определенными лингвистическими моделями. Обозначая «мнения» словами, т. е. создавая языковые модели различной степени разветвленности, мы можем в форме суждений и структурированных текстов передавать их своим собеседникам, сохранять на некоторое время в личной памяти или записывать на материальные носители. «Истинное мнение» в таком случае – «четкий отпечаток», он не допускает ошибок при воспроизведении и передаче, если правила коммуникации также строго определены и соблюдаются каждой из сторон на линии приема – передачи сообщений.

«Истинное мнение» не является следствием только «известного», так как можно принимать «известное иной раз за известное, иной раз за неизвестное»; не является оно и следствием правильного умозаключения, потому что последнее есть только способ обработки чувственных данных и не может быть следствием самого себя как «отпечатка». Если остановиться на умозаключении как на технике вывода, то его корректность (или истинность) или некорректность (или ложность) в формальном плане есть вопрос соглашения. Если брать «мнение» как таковое то ли в форме образного представления, то ли в форме умозаключения, то во всех случаях его истинность – только «четкий отпечаток», а ложность – «еривое» его изображение, что и поясняет Сократ: «По поводу неизвестного и никогда не ощущавшегося не может быть, видимо, ни обмана, ни ложного мнения…Что же касается известного и ощущаемого, то в нем самом вращается и кружится мнение, становясь истинным или ложным: то, что прямо и непосредственно сопоставляет отпечатлеваемое и уже бывший отпечаток, – это истинное мнение, а криво и косвенно – ложное» (194 b).

Важно заметить, что под «ложным мнением» Платон подразумевает не целенаправленное искажение «истинного мнения», т. е. бытовой обман, но своего рода неопределенность, возникающую по не зависящим от субъекта причинам, что и отображается неясной формой «отпечатлеваемого» то ли в его «душе», то ли при передаче в форме сообщений. Согласно Сократу, «ложное мнение» заставляет одного и того же человека одновременно и знать и не знать одно и то же, следовательно, это нечто иное, чем отход мысли от ощущения или преднамеренное искажение правды, «иначе мы никогда бы не заблуждались в области мысли как таковой» (196 с). Кроме того, «мнение», как и ощущение, выражаемое словами, не может служить само по себе критерием истинного знания, оно требует каких-то дополнительных средств проверки, о которых Платон не говорит.

Рассмотрим теперь платоновскую языковую модель «истинное мнение с объяснением», а затем подыщем аналог этому лингвистическому конструкту в области современных понятий. Сократ рассказывает Теэтету сон: «Мне сдается, я тоже слышал от каких-то людей, что именно те первоначала, из которых состоим мы и все прочее, не поддается объяснению. Каждое из них само по себе можно только назвать, но добавить к этому что-нибудь… невозможно. Ибо в таком случае ему приписывалось бы бытие или небытие, а здесь нельзя привносить ничего, коль скоро высказывается только о нем одном и к нему не подходит ни “само”, ни “то”, ни “каждое”, ни “одно”, ни “это”, ни многое в том же роде. Ведь все эти рассмотренные слова, хотя и применяются ко всему, все же отличаются от того, к чему они прилагаются. Если бы это первоначало можно было выразить, и оно имело бы свой внутренний смысл, его надо было бы выражать без посторонней помощи. На самом же деле их этих начал невозможно объяснить, поскольку им дано только называться, носить какое-то имя. А вот состоящие из этих первоначал вещи и сами представляют собою некое переплетение, и имена их, также переплетаясь, образуют объяснения, сущность которого, как известно, в сплетении имен. Таким образом, эти начала необъяснимы и непознаваемы, они лишь ощутимы. Сложенное же познаваемо, выразимо и доступно истинному мнению. Поэтому, если кто составляет себе истинное мнение о чем-то без объяснения, его душа владеет истиной, но не знанием этой вещи: ведь кто не может дать или получить объяснение чего-то, тот этого не знает. Получивший же объяснение может все это познать и, в конце концов, иметь это в качестве знания» (220 а – с).

Всякое знание или мастерство, передаваемое другому человеку с помощью языка, но не способом «смотри и делай, как я», представляет собой формальную систему, поскольку слова-знаки в этой системе ничего, кроме своих символьных значений, не выражают. Это свойство знаковых систем проявляется в современных аксиоматических теориях: в них первичные термины («первоначала», по Платону) бессодержательны вовсе; «они лишь ощутимы», т. е. семантически отличны от терминов какой-либо другой формальной теории и по соглашению «истинны». Новые «истины» (или теоремы) в такого рода теориях выводятся по заданным правилам из исходных; выведенные таким способом новые «истины», являющиеся различным «сплетением» первичных терминов, могут получать свои собственные имена, а каждый желающий, проделав обратный путь по цепочке вывода, может получить «объяснение» каждой теоремы в терминах первоначальных имен. Что касается первичных терминов, то к ним ни грамматика, ни какие-либо присоединения вспомогательных слов неприменимы. Более того термины формальной теории функционируют без какого-либо «иного», т. е. они «истинны» по определению. Отсюда и возникает «мнение», «что-де начала непознаваемы, а род сложенного познаваем» (202 е).

Наконец, рассмотрим пример знания, которым, согласно «сну Сократа», пользовался тот, кто формулировал принцип его «неполноты». Как известно, слова разговорного языка состоят из слогов, а слоги из букв. Заметим, что буквы – это своего рода первоначала, не делимые далее элементы слов, и они в рамках морфологии данного языка не подлежат обоснованию и, следовательно, они непознаваемы. Из букв можно составлять различные сочетания, но не все они становятся словами. Исследовав, к примеру, все возможные сочетания из двух букв, мы обнаружим, что какая-то часть из них суть слоги или даже слова языка, но основная их масса – нет. В терминах «порядка и хаоса» можно сказать: слоги, а также слова представляют порядок в мире букв, остальные их комбинации – хаос. Слог – первое «целое», которое составляется из букв данного языка; все слоги, из какого бы числа букв они не состояли, образуют множество морфем данного языка. Всякую морфему, как и не морфему, можно «объяснить» лишь индуктивно, назвав последовательно буквы, из которых она состоит. Идея же слога, хотя она и содержится в каждом слоге, восходит к более высокой идее – морфологии языка, включающей не только словарный запас и грамматику, но и алфавит, т. е. то первоначало, которое само по себе языком не является. Действительно, не зная данного языка, мы не в состоянии вынести правильное решение, является ли данное сочетание букв слогом или же случайным сочетанием букв. Отсюда и вытекает, что элементы целого, когда они рассматриваются как единичные сущности, на самом деле лишаются сущности и, наоборот, получают осмысленность, когда рассматриваются с позиции общего. Подобно тому, как части, из которых состоит колесница, не воспринимаются как ее детали, если их рассматривать порознь, но объединенные общей идеей, составляет вместе целое, идея которого – быть боевым транспортным средством.

Таков предварительный вывод и вывод достаточно конструктивный; он указывает путь к решению главной проблемы диалектической эпистемологии, значение которой осталось не понятым современной теоретической наукой. В ней возобладал формализм, и она, в конечном счете, оказалась втиснутой в рамки аристотелевской формальной логики с ее категорическим запретом на противоречие. Ведь для того чтобы первоначала любой формальной системы cтали понятными, необходим особый этап в процессе познания, а именно: этап изучения ее первичных понятий (по Платону, первоначал), что составляет основу всякого обучения как ремеслу, так и теоретическому знанию. «Ведь, обучаясь, ты только и делал, что старался различить каждую букву самое по себе на взгляд и на слух, чтобы при чтении и письме тебя не затрудняло их расположение…И если бы кто-то утверждал, что слог познаваем, а буква по своей природе непознаваема, то мы подумали бы, что он волей-неволей впадает в детство» (206 a, b). Следующий вывод таков: правильного мнения с объяснением, т. е. знания первоначал и правил построения теорем из них, также недостаточно для истинного знания, хотя знание его грамматики и является неотъемлемой частью для составления правильного мнения о предметах данного знания, ибо «объяснить – значит, выражать свою мысль звуками с помощью глаголов и имен, причем мнение, как в зеркале или в воде отражается в потоке, изливающемся из уст» (206 d). Отсюда и выходит, что бывает правильное мнение с объяснением, но и его нельзя отнести к единственно правильному пути построения знания; «правильное мнение с объяснением» всего лишь один из способов уяснения знания, но не завершающий способ его постижения.

Конец ознакомительного фрагмента.