Чтение онлайн

Бывает, что к французской кухне относятся с излишней сентиментальностью. В высшем своем проявлении она, бесспорно, не просто склонна к крайностям, но в основном из них и состоит. Такое блюдо, как volaille truff'ee au beurre d'asperge `a la cr`eme de patate «Elys'ee Palace», [136] существует в сферах, сумевших превзойти самые немыслимые пародии, – эти блюда есть продукт богатейшего воображения поваров. Тем не менее, во Франции существует и обычный уровень кулинарного мастерства, с которым не смогла еще сравниться ни одна известная мне страна. Это мастерство проявляется в чувственной науке обыденной жизни, использующей интеллект для получения удовольствия. Пьер и Жан-Люк, мои деревенские соседи, только тогда и говорят свободно – в исполненной чувства собственного достоинства, рубленой, точной манере инженера, склонившегося над чертежом, – когда обсуждают технические аспекты приготовления пищи, и именно Пьеру я обязан некоторыми особенностями моего гастрономического инструментария, как например, правильной техникой вымачивания рубца или сведениями о том, у каких из певчих птиц, которых сотнями истребляли братья из своих внушающих страх мушкетонов, мозг пригоден в пищу, или тем, что я знаю о связующих свойствах кроличьей крови. Миссис Уиллоуби, соседка, которая регулярно заглядывала без приглашения, чтобы воспользоваться моим бассейном, однажды заглянула без приглашения, когда мы с Пьером сливали из только что обезглавленного кролика кровь в каменный горшочек с широким горлышком (я купил его на воскресной ярмарке в Кавайоне у горшечницы, одетой в грубый хлопчатобумажный рабочий костюм). Миссис Уиллоуби пришлось забежать (и снова присутствует идея незваности) в cabinet de toilette, [137] откуда до нас донесся не допускающий двоякого толкования звук широкомасштабной рвоты.

Одним из практических следствий этого по-картезиански развитого гедонизма (я говорю о Декарте, потому что отношение французов к удовольствию – это отнюдь не эпикурейское/эстетическое отношение к себе как к единому, «цельному человеку», какое можно обнаружить на некоем идеализированном острове в южном море; скорее это продукт глубокого признания раскола между телом и разумом, оно говорит: «Да, мой разум и мое тело совершенно разъединены, так что я должен направить всю мощь моего разума на то, чтобы извлечь максимальную выгоду из обладания телом» – ничто так не показывает более полного понимания и признания дуалистической сущности человека, как идеально приготовленная poulet `a l'estragon, [138] так вот, одним из следствий этого является то, что французы делают двухчасовой перерыв на обед, и их комплексные обеды зачастую очень хороши. Prix fix'e [139] в отеле «Керневаль» предлагал за 75 франков широкий выбор солидных блюд буржуазной кухни – terrines, p^at'es, c'elerie r'emoulade, moules marini`eres, gigot d'agneau, brandade de morue, [140] стейк из конины, половину омара на филе, фрукты, сыр, cr`eme caramel, mousse au chocolat, cr`eme brulee. [141] Мне пришлось мягко настоять в разговоре с застенчивой, очаровательно краснеющей официанткой (по которой было очень заметно, что ее встревожил и приятно удивил мой безупречный французский), что мне нужен столик с видом на церковный двор и машины, припаркованные перед ним.

Я заказал суп из кресс-салата, морской язык на гриле и – так как в Британии не производят собственного вина, а сидр все-таки слишком по-деревенски прост для моего разгоряченного полуденного настроения – мрачноватые полбутылки «Менету-Салон» и литр минеральной воды du pays [142] (в бутылке цвета красного маяка, предназначенного для спасения потерпевших кораблекрушение с воздуха), чтобы его запивать.

Молодая пара вышла из церкви рука об руку и направилась к склепу.

Суп с кресс-салатом, удачно сервированный, обладал той преобразованно-богатой консистенцией, какой иногда удается добиться повару. Существует категория супов, достигающих такой густоты и силы, насыщенности вкуса и зачастую даже фактуры, каких от них совсем не ожидаешь, – суп с миндалем, гороховый суп, суп из любистока и т. д. Они похожи на произведения искусства (я не имею в виду работы моего брата), в которых филигранная тонкость отдельных деталей складывается в совокупную основательность, мощь производимого впечатления.

Гостиничный ресторан был уже почти полон. За соседним столиком элегантная пара (оба в кожаных штанах; судя по номеру их «БМВ», парижане; не самойпервой молодости; его сумочка от Гуччи немного больше, чем ее) обсуждала, стоит или нет заказать омара. Легкая краска смущения официантки, под воздействием обшей оживленности дел, превратилась в широкий румянец во всю щеку, смягчая чисто нормандскую, характерную для блондинок, бледность ее кожи. Такой цвет лица можно заметить у девушек, которые едут из школы домой на велосипедах мимо нашего загородного дома в Норфолке.

Молодая пара перешла теперь к монументальной арке, все еще рука об руку. Они внимательно разглядывали изваяния. Говорила в основном она.

Морской язык, как мне кажется, – рыба, не получившая достойного признания. Однако она значительно ближе по качеству к своей кузине, дуврской камбале, чем это допускает общепринятая житейская премудрость, – хотя безупречная свежесть данного представителя этого вида была сведена на нет погрешностями при обработке в гриле. На гарнир был превосходный frites; [143] после подали неплохой зеленый салат. Облака, которые все утро стремительно бежали по небу, теперь начали сгущаться и отбрасывать прохладные тени по пять – десять минут подряд. Придумывать, на что похожи облака, бывало любимым занятием моей матери, когда у нее случался очередной приступ желания стать Лучшей Мамой На Свете. Смотри, лошадка. Гляди, антилопа. А вон loup garou. [144] Loup de mer. [145] Sale voyeuf. [146] Hypocrite lecteur. [147]

Вслед за рыбой я взял крем-брюле. Этот десерт, в форме блюда, названного «горелые сливки», изначально был английским пудингом, хотя, конечно, молочно-яичный крем – это общеевропейский феномен, киш, например, это тот же заварной крем, только пряный, а рецепт «творога в сковородке» можно найти еще у писателя 1 века нашей эры Апиция. [148] Я рассказал моей соратнице, с той смесью нежности и меланхолии, что сопровождает повествование о причудах юности (кстати совсем не такуж давно ушедшей) о том, чтоя однажды совершил во время, которое называю «своим эстетическим периодом». Идея, позаимствованная у Гюйсманса, [149] состояла в том, чтобы сервировать трапезу полностью в черном цвете. Это случилось во время моего непродолжительного пребывания в университете, который я покинул, проучившись два семестра (вся эта суета… шум… толпы народа…). Мою комнату, банальный семиугольник в не менее банальном семиугольном здании, в одном из наиболее утонченных колледжей Кембриджа, я выкрасил (немного вразрез с одним-двумя наиболее докучными пунктами устава) в черный цвет. Кровать, постельное белье, аксессуары, абажуры, лампы – все было черное.

«Я как-то жила в одном выпендрежном отеле в Нью-Йорке, так там было что-то вроде того, – перебила меня собеседница с той своевольной импульсивностью, что присуща сравнительной молодости лет и которая вовсе не обязательно, вопреки видимости указывает на отсутствие уважения к говорящему, но скорее демонстрирует чересчур активный интерес к нему, на мгновение переливающийся через край, как молоко из оставленной на пылающем в полную силу огне кастрюльки. – Он был весь такой ультрамодный, что даже когда уже включишь свет, все равно ничего не видно».

В моей черной комнате, одевшись в черный бархат, повязав черный шелковый шейный платок – не было нужды менять врожденную расцветку единственной орхидеи в моей петлице, – я накрыл стол к трапезе, состоящей только из черных блюд: тертые трюфели и макароны с чернилами каракатицы, затем boudin noire [150] на ложе из черного цикория фри. Десертом мне хотелось подчеркнуть изначальную искусственность события, то, что оно является торжеством искусства, прихоти, каприза, поставленных выше грубой натуралистичности природы и смерти: именно поэтому я поставил на стол крем-брюле, выкрашенное в черный цвет. Естественно, мы пили «Черный бархат», [151] это очень английское изобретение, сочетающее в себе особенности клубной атмосферы с возведенным в ранг закона эстетизмом в стиле «Кафе Ройал» и девяностых годов. С этим напитком отец познакомил меня, с присущей ему учтивостью, в баре гостиницы – «Шельбурн»? «Гришам»? – в Дублине. Он настоял на том, чтобы коктейль приготовили из «Карридж империал рашн стаут» – редкого, с богатым вкусом, густого и сладкого, как будто воплощавшего в себе ту douceur de la vie, [152] которую, по словам Талейрана, [153] не довелось вкусить ни одному человеку, жившему до Великой Французской революции. (Талейран по часу в день проводил в беседах со своим поваром, которым одно время был несравненный Карем. Когда великий дипломат предостерег великого кулинара об опасности, исходящей от угольных печей, гений в белом колпаке отвечал, решительно от имени всех представителей творческих ремесел: «Чем короче жизнь, тем дольше слава».)

И вот в этой изысканной обстановке появился наконец Бартоломью, опоздав на полчаса, прямо из мастерской, в рабочей одежде (вопреки требованиям ко внешнему виду, которые я указал в приглашении), со словами: «Чтоб мне провалиться! Кто-то умер?»

Эти сознательные упрощения, нарочито «простецкий» реализм, выражение без обиняков излишне прямолинейных суждений были типичны для моего брата. В нем была определенная буквальность, отсутствие восприимчивости к нюансам, неотесанное практическое стремление к свершениям, которые явственно видны и в его скульптурах (хотя никто из критиков до сих пор этого не заметил), причем не столько в текстуре или качестве шлифовки его работ (хотя и в этом, наверное, тоже, для более проницательного глаза), сколько в самом факте существования этих работ. Как я уже говорил ранее, есть что-то тупо-буквальное, что-то слепо, небрежно-невнимательное, что-то от вкрадчивого, хладнокровного наслаждения вульгарностью происходящего, с какой полицейский проводит посетителя по местам совершения знаменитых убийств, в любом завершенном произведении искусства. Другими словами, хотя шекспировский Просперо – мудрый, усталый, лишенный скептицизма, полный сил – считается выразителем мнения своего создателя, но возможно, наиболее точный его автопортрет можно найти в исполненном горечи, изувеченном, искалеченном, непреклонном поэте Калибане.

Так случилось, что маленький бретонский городок Керневаль, где я обедал (где, если вы готовы отдаться на мгновение неизменно элегантной иллюзорности исторического настоящего, я обедаю; хотя на самом деле я диктую эти слова в номере лориентской гостинице, где жалюзи и раскачивающийся фонарь за окном объединенными усилиями создают мерцание, как будто направленное на то, чтобы вызвать у меня экспериментальным путем приступ эпилепсии), владеет несколькими простенькими, но эффектными картинами, которые мой братец накропал в тот период. Работы эти относятся к тому времени, когда Бартоломью еще не обратился к скульптуре. Эту мазню поместили в маленьком местном mus'ee ae l'art contemporain, [154] низеньком здании XIX века, стоящем напротив въезда на площадь, которая, как это ни странно, под воздействием некого идеалистического коктейля из местечковой гордости и неверной оценки заслуг (французы почти так же печально известны своей склонностью ошибаться, когда дело доходит до оценки художественных творений англоязычного мира, как и влюбленные в Джека Лондона русские) носит имя моего брата. Можно даже представить себе схватку между фракциями в mairie: [155] приятели мэра плетут интриги за стаканчиком pastis, [156] пока его шурин и заклятый враг, лидер местной коммунистической оппозиции, придумывает со своими закадычными друзьями за кувшином сидра, как бы похитрее подтасовать факты. И вот они оказываются в патовом положении в плохо проветриваемом, le style pompier [157] зале ратуши и вынуждены пойти на компромисс, а именно – назвать музей именем Бартоломью. Основной экспонат на здешней выставке работ моего брата, «навеянных» воротами церковного дворика – и какой характерной для моего брата спесью отдает заявление, что он создает свои работы по образцу чего-то настолько очевидно его превосходящего по масштаб» завершенности, окончательностиисполнения – это серия картин, изображающих апостолов и евангелистов, но не через прямое портретирование, а через их характерные символы, перенесенные в современность – рыбачья сеть Петра, кисти Луки, счетная машинка Матфея, что-то там Иоанна, и у всех этих предметов вид импульсивно отброшенного бремени, что воплощает в себе то, как ученики отбросили прочь свои прежние жизни, отправляясь вслед за Христом.