Чтение онлайн

Наша трапеза, которая до сих пор состояла только из омлета и запеченной gigot d'agneau, [126] была несколько тяжеловата. («Несколько» – слово здесь совсем неподходящее). После такого обеда десерт должен быть освежающим, легким, ярким, ясным, должен привносить нотку порядка, грации и декорума в сложившуюся немного в духе Микеланджело тяжеловесность предыдущих двух блюд. Я лично предложил бы персики в красном вине – блюдо, обладающее той самой простотой и прямотой, которая может стать некой более высокой ступенью изысканности, так же, как самое утонченно-искушеннейшее явление моды – это предельная, непревзойденная простота маленького черного платьица, которое способно сделать его хозяйку образцом элегантности даже в такой искушенно-светской, впечатляюще чуждой и чужестранно домашней ситуации, когда, выходя из отеля к арендованной машине с легко раскачивающейся на плече сумочкой, она бросает через плечо, как конец легкого шарфа, непринужденное замечание в сторону пыхтящего, бранящегося, нагруженного сумками мужчины, который останавливается на мгновение перед тем как загрузить багаж в машину (пока возлюбленная на минутку заглянула обратно в гостиницу, так же легко и проворно, как Ариэль, воспаряющий на своих крыльях), будто размышляя перед лицом армейской офицерской комиссии над тестом на умение находить удачное решение проблемы и на умение руководить людьми одновременно: вот доски, вот веревка, вот люди, вон овраг – как вы построите через него мост?

По одному персику на человека, опустить фрукты в кипящую воду на тридцать секунд, затем очистить от кожуры, удалить косточки.

Раздать каждому по бокалу красного вина или «Сотерна», если вам так больше нравится (мне так очень нравится). Обмакивайте ломтики персика в вина. Посыпьте их сахаром, если таково веление вкуса – do gustibus non est disputandum. [127]

– Вы как-то сказали, что персики напоминают вам о вашем брате, – обратилась ко мне некоторое время назад мой биограф. Я притворился, что не могу вспомнить. По правде говоря, этот пушистый фрукт и вправду напоминает мне о моем родственнике благодаря одному неудачному происшествию, случившемуся, когда мы оба были маленькими. Бартоломью почти насмерть отравился из-за того, что я, во время одного из ранних моих кулинарных экспериментов, сварил варенье из персиков вместе с косточками, а последние, оказывается, содержат цианоген, стабильный элемент, который, разлагаясь при взаимодействии с определенными ферментами (либо если, например, растолочь его пестиком в ступке), выделяет знаменитый токсин – цианид. В то лето рядом с нашим летним коттеджем этих фруктов нападало с деревьев буквально по колено, они срывались с ветвей и ударялись о землю с таким очевидным «шмяк», что его было почти слышно, и я не мог устоять перед искушением попытаться сварить варенье. Основным методикам консервирования меня еще раньше научил Миттхауг, который, как это вообще характерно для северной кухни, был большой знаток и ревностный поклонник консервированных фруктов, маринадов и соусов. Расстройство желудка, полученное моим братом, хоть и острое – к тому времени его любовь к персикам была уже общеизвестна – смертельным (очевидно) не было, хотя m'edecin, [128] хмурый человек, в лице которого сквозили скрытая сила и печаль анжуйского герцога с барельефа, провел с ним сорок восемь беспокойных часов, моя мать – тоже. Не стоит их винить. К. слову, это не сам цианид пахнет миндалем, несмотря на ставшие уже традиционными клише noir [129] детективных фильмов, но плоть, отравленная цианидом. Аналогичной токсичности можно добиться, обжарив семена яблок.

Я помню, как однажды объяснял Бартоломью, что влияние искусства Востока на западное (естественно, я не имел в виду его собственную мазню и резные поделки в этом возвышенном контексте) можно сравнить с привнесением на Запад восточных растений и овощей, которые произвели значительно больший эффект, чем любые из самых заметных исторических событий – войн, революций, массовых миграций и т. п. Рассмотрим, например, историю персика, изначально открытого в Китае, перевезенного на запад персами (отсюда и его латинское название, Prunus Persica, хотя по одной из версий сам Александр Македонский прихватил этот фрукт с собой, припрятав его во вьюках своего каравана вместе с другими трофеями) и только позже попавшего дальше на запад, в «настоящую» Европу, в чем ему помогли римляне. Взгляд в историю – это взгляд в пустоту. Рассмотрим историческую роль, например, картофеля. Надо принять во внимание то, что родиной этого корнеплода является Перу, где его свойства имели такое критическое значение для высочайшей из живших на земле цивилизации (говоря «высочайшей», я имею в виду высоту над уровнем моря), где основная единица измерения времени у инка ровнялась тому сроку, за который можно приготовить один клубень картофеля; его прибытие в Европу в 1570-х годах, где он стал доминирующей сельскохозяйственной культурой благодаря простоте посадки и выращивания, богатому содержанию углеводов и витаминов и пригодности для натурального хозяйства; бытовавшее во Франции сопротивление использованию картофеля в пищу, основанное на широко распространенном поверье, что картофель вызывает проказу; то, как это поверье было развеяно Антуаном-Огюстом Пармантье, которому картофельный суп пришелся по вкусу за то время, что он провел в прусской тюрьме, и, вернувшись, он добился для этого корнеплода невиданной популярности, причем настолько преуспел в этом, что придворные при дворе Людовика XVI стали носить на отворотах камзолов цветы картофеля. Интересно, что сам этот человек остался в веках благодаря блюдам из картофеля и cr^epes parmentier [130] (возможно, он надеялся, что и сам овощ будет назван его именем; устраивая обед для Бенджамина Франклина, Парментье создал меню, где картофель был в каждой перемене блюд). Трагический апофеоз популярности этого корнеплода наступил в Ирландии в XIX веке, когда разносторонние его достоинства привели к тому, что он стал буквально единственной сельскохозяйственной культурой и, таким образом, сыграл определяющую роль в голоде, повлекшем за собой гибель миллиона человек. Если бы мы по-настоящему осознавали все это, то каждый кусочек картофеля отдавал бы на вкус пеплом, и мы не смогли бы его есть. Но мы, конечно, понимаем все это, более или менее, и все-таки продолжаем есть. Точно так же, как знание, что где-то в этом же мире каждые несколько секунд умирает от истощения или от болезни, которую можно вылечить, ребенок, нисколько не мешает нам и дальше беспорядочно, но с удовольствием проживать отведенные нам дни. Забывать эти факты, игнорировать их, отвлекать себя от размышления о них – основополагающий акт цивилизованной жизни. «Каждый цивилизованный поступок есть одновременно поступок варварский»; об этом напоминает нам картофель, и об этом же великодушный корнеплод одновременно сладострастно соблазняет нас забыть.

Как я и предполагал, мы все утро гнали на запад, в Бретань, в край узких заливов, бухт и скал, где холодная вода бурным потоком проносится по эстуариям, а широко разливающийся мощный прилив стремится пронзить самое сердце Франции. Это край, где преобладают фьорды и скалистые бухты, где жизнь непременно погружена в ощущение изолированности, где время тяжело опустилось на безмолвные деревенские дороги, а жизни человеческие неподвижно замерли среди пшеничных колосьев. Бретань кажется увеличенной моделью Корнуолла – то же самое, только в полтора раза больше, небо шире и глубже каменные ограды и живые изгороди еще грубее, деревья попадаются реже, но они при этом выше; здесь безграничность и мощь Атлантического океана еще более ощутимы. И закрученное спиралью бретонское побережье также предлагает вам головокружительно-бесконечные расстояния, которые можно найти только во фрактальной математике: проехать все три тысячи миль вдоль берега – это все равно что пройти посуху от Бреста до Пекина или от Марракеша до Дурбана. В современном эквиваленте парадокса Зено чем ближе фокус, тем больше кажутся расстояния. Мы проезжали свекольные поля, коров и один раз неожиданно увидели не похожее на все остальное поле лаванды; сознанию потребовалась секунда или две, чтобы отметить это лиловое пятно, чтобы преодолеть сопротивление нейронов, вызванное его кажущейся невозможностью. Однажды, покидая свой дом в Норфолке, чтобы вернуться в Лондон после проведенных в одиночестве, но с пользой, выходных, я сообразил, что забыл кое-какие бумаги. Я уже запер дом и выключил повсюду свет, но еще не сел в машину и не включил габаритные огни. Мое нежелание возвращаться в темный дом (небо затянуто тучами, никакой луны, космическая тьма) возрастало все быстрее, по экспоненте; я понимал, что боюсь увидеть привидение. Но страх, заключавшийся в этой идее, был не столько ужасом перед привидением как таковым – в конце концов, какую власть имеет вернувшийся на землю дух, кроме способности просто появиться? И какая еще сила ему нужна? Не мысль о некой запуганной d'enouement [131] из фильма ужасов (бредущая шаткой походкой мумия, стремящаяся исполнить проклятие предков, беглец из психиатрической лечебницы, размахивающий бензопилой) страшила. Нет, меня охватила боязнь увидеть нечто невозможное. Вот почему мы на самом деле боимся призраков: потому что их не существует. И что это будет значить, если мы вдруг встретим одного из них?

В Бретани издавна верят в правосудие потусторонних сил. Я имею в виду – в их реальное присутствие. По значительности отводимой им роли с призраками соперничают только дурные знамения, предчувствия и предостережения: нет другой такой мифологии, где всевозможным дурным вестям с того света отводится такое важное место, как у бретонцев. Это свидетельствует о бретонском представлении: границы между миром мертвых и миром живых проницаемы; эту осведомленность, пропитывающую всю их культуру, иначе чем «жутковатой» не назовешь. И это постоянное предчувствие, конечно же, любопытным образом похоже на неврастеническое ожидание катастрофы, на ощущение неминуемой беды, в ожидании затаившейся за изодранным в клочья покровом нормальной действительности. Древние римляне, которые тоже обожали подобного рода вещи, должно быть, постоянно жили на грани нервного срыва, опасаясь, что любая их вылазка за порог дома может привести к столкновению с каким-нибудь гибельным знамением вроде одинокого ворона, случайно увиденного на неподходящей поверхности собственного отражения, или же просто облака не той формы, плывущего не с той скоростью и не в том направлении. Возможно, все-таки существует аналогия между психологией мистического предчувствия и искусством, которое также зависит от накапливающегося, совокупного воздействия намеков, мимолетных образов и постепенного нарастания чувства недоброго предзнаменования по мере приближения к так называемому «смыслу».

Таким образом, смерть придает Бретани ее неповторимость. Такое чувство, будто все промахи бретонской культуры – смешные имена; якобы самобытная психология, которую ни один посторонний на практике не в силах разглядеть; кулинарные причуды – вроде морепродуктов, блинчиков и отсутствия вина или достойных упоминания сыров; проблески общекельтского сходства в рудиментах древнего бретонского языка; все эти Керы, Кары и Йанны, поднимающиеся из вездесущего французского языка, как рифы из прозрачной водной глади, только чтобы вселить туристов; двойные наименования на дорожных знаках, – это лишь набор случайностей, взятых напрокат у костюмера, особенностей, которые должны иллюстрировать (но на деле они, скорее, скрывают) фундаментальную и действительную сущность Бретани, чувство близости и неокончательности всех взаимодействий между этим миром и соседним. И разве что в Мексике образ смерти (яркая фигура, исполненная такой же дохристианской жестокости и карнавальности – от исп. «came vale», прощание с плотью) настолько же отчетлив и гротескно полон жизни, как наполовину комический, ужасающий, гримасничающий, скелетоподобный образ бретонского Анку. И в обеих культурах энергия, с которой смерть прославляют и изображают, – дань, причем очень языческая, неотвратимой сиюминутности и крайней определенности жизни. Другими словами, верил ли кто-нибудь искренне за всю историю человечества в реальность жизни после смерти? Когда Миттхауг упал на рельсы перед поездом, говорил ли он себе, что там, откуда он пришел, его еще что-то ожидает? Скорее всего, нет.

Я остановил машину у поросшей худосочной травкой обочины и прошел пешком последнюю сотню ярдов до enclos parroissial [132] Керневаля. Это – классический пример такого enclos, сочетания церковь-статуя-склеп, характерного исключительно для Бретани. Первое, что видит посетитель, – внушительные ворота, ведущие на церковный двор. Они представляют собой высокую арку, на которую опираются три арки поменьше, с колоннами, внизу покрытая замысловатой резьбой балюстрада. Строение украшено пышным барельефом из вырезанных из камня фигур, представляющих в хронологическом порядке слева направо: Еву, рождающуюся из ребра Адама (Адам – с бородой, вид у него спокойный; у Евы нет лица, а волосы, кажется, заплетены в косы; корова и овца при этом смотрят на происходящее с видимым удивлением); разрушение Содома и Гоморры или, точнее, исход Лота и «го семейства, символически представленного тремя фигурами – маленькой, побольше и большой, которые идут вперед, взявшись за руки, аза ними застыла неопределенная бесформенная фигура, предположительно, миссис Лот, переживающая последствия своего опрометчивого взгляда назад (Ветхий Завет безжалостно и во всех подробностях рассказывает нам о том, как на самом деле поступают люди); Ноев ковчег – небольшое судно, похожее на бадью, содержащее, по всей видимости, козу, свинью, корову (еще одна корова) и непропорционально маленького слона, а также фигуру пастуха в головном уборе, с загнутым посохом, по-видимому – самого Ноя; далее мы видим убедительно-торжествующую и воинственную Юдифь, поднимающую вверх голову Олоферна (его глаза, как и у Адама, закрыты); взрослое человеческое существо мужского пола, резвящееся перед коробкой, которую несут на шестах люди поменьше, – предположительно, Давид, танцующий перед Ковчегом Завета; и плотную особу женского пола, наклонившуюся над маленьким толстым младенцем в каменной корзине, – прачка, нашедшая в тростнике Моисея.

За главным входом – триумфальной аркой, если ее так можно назвать, – находится окруженный низкой стеной двор-он-же-кладбище, который ведет к самой церкви. Слева примостилось приземистое гранитное здание с нависающей крышей, в котором несложно опознать угрожающий и mementomori [133] в полном соответствии с его назначением церковный склеп. Его присутствие превращает замкнутую площадь вокруг церкви в землю, находящуюся под знаком почивших предков. Приходится молиться в присутствии их останков. Истина, заключенная в этом месте, несомненно сводится к тому, что все мы несем своих предков в себе, в каждом своем жесте: кому из нас не случалось, совершая какое-нибудь самое обычное действие, беря в руку стакан или вытирая пыль с каминной полки, вдруг заметить, вздрогнув (одна из немногих вещей, от которых действительно вздрагиваешь), что ты сейчас, пусть и неосознанно, но в точности воспроизводишь жест отца или матери? И, наверное, то же самое относится и к исключительным мгновениям жизни, так что мычание (крик, стон, рев, бормотание), которое вырывается из твоих уст в момент оргазма, идеально повторяет никогда тобой не слышанный возглас, тот вскрик, что издал твой отец в момент твоего зачатия.

Кернивальская церковь недостойна своего монументального портала. Пропорции немного неверны. Острый угол крыши и прямоугольная массивность стен не в силах общими усилиями бросить вызов земному притяжению; изваяния над окнами с частым переплетом (сами окна будто придавлены тяжестью крутого карниза) не достигают уровня ветхозаветного повествования, которое мы уже обсудили, отчасти потому, что не связаны сюжетом – это всего лишь череда персонажей Нового Завета (по суме для сбора податей можно узнать Матфея, кистям и краскам – Луку). «Камень более всего похож на камень, когда ему не удается принять форму чего-либо еще», – как-то заметил Бартоломью `a propos [134] намертво застывших одежд этих статуй. Короче говоря, этих изваяний рука мастера и не касалась. Умер он, уволили его, наскучила ли ему работа или он просто ушел, взяв холщовую сумку с инструментами, своего осла, отправился в путь, потрепав по шее привыкшего к нему хозяйского сторожевого пса, и украдкой, не прощаясь, ускользнул прочь, под огромную перевернутую чашу бретонской ночи? Моему собственному искусству, также полному прощаний и лакун, эта тайна очень созвучна.

Мне не хотелось на этот раз входить в церковь. Сегодня утром, не в силах решить, какой из своих многочисленных париков надеть, я припозднился и выбрал уже в спешке простую мягкую фетровую шляпу угольно-серого цвета. Потрепанный, элегантно-повседневный головной убор – такого рода предметы носили некогда в так называемых илингских комедиях – теперь покоился на моем гладко выбритом черепе, и шершавый фетр не без приятности покалывал прохладную кожу. Войдя же в церковь, я буду вынужден совершить акт уважительного обнажения головы, о чем, естественно, и речи быть не могло. Кроме того, они отправились туда раньше меня и должны выйти с минуты на минуту. В любом случае, интерьер церкви никакого особого интереса не представляет, если не считать почти абстрактных гобеленов, изображающих победу какого-то графа в какой-то битве, а также чрезмерно разукрашенного алтаря, укрытого отвратительным современным покровом с ханжески-нравоучительной вышивкой – агнцы, возлежащие рядом со львами, мечи, перековываемые на орала, и так далее. С пространственной точки зрения, внутреннее помещение церкви обладает теми же дефектами пропорции, что и внешняя ее часть. («Ну да, именно так, а то как же?» – любил повторять мой брат, нередко к месту, но с загадочной регулярностью.) Архитектор явно не имел представления об элементарных канонах. Лично я почерпнул все, что мне нужно было знать о законах пропорции, из формулы сухого мартини. (Добавив луковку, превратим этот мартини в гибсон. Названия коктейлей многочисленны, как звания в руританской армии). Правило гласит, основной ингредиент – джин, второстепенный – вермут, и завершающий аккорд – ломтик лимона, оливка. Это – закон соразмерности и ритма, лежащий в основе всех видов пластического искусства, от составления коктейлей и кулинарии до архитектуры, скульптуры, керамики и моделирования одежды. Не забудьте, от кого вы впервые это услышали!

Неразумно было и дальше стоять в воротах. Я решил прерваться на обед. Через дорогу находился отель, возле которого шесть столиков выбросили вверх свои украшенные рекламой зонтики, похожие на огромные грибы-мутанты, выглянувшие из земли под лучами теплого июльского солнца. {Одним из удовольствий цивилизованного путешествия является выявление мест, где предполагается пообедать. «Aral – говоришь сам себе. – Вот где утолю я голод и жажду») Направлясь туда, я увернулся от асматичного «мерседеса», его водитель (которому, возможно, недолго уже осталось жить на этом свете) объезжал площадь не с той стороны, а его ненатурально-светловолосая жена хмуро уставилась в guide vert. [135]