Чтение онлайн

А на том – нет лица, нет лица.

«Отец мой, я послан тебя остеречь,

Я из бедной Улеймы иду,

Там кругом уже польская речь...

Подожди: голова, как в чаду.

Дай попить, отдышаться... Сейчас, сейчас...

Боюсь начинать рассказ.

Разорили поляки многолюдный Углич,

Куда ни посмотришь – огни и дымы,

Не осталось в городе прежних улиц –

От бежавших оттуда это узнали мы.

Единодушно и храбро защищали жители город,

Отбивали наскоки разбойных людей.

Угличане две битвы сражались упорно,

А в третьей – сребролюбцы были сильней.

Оказалось, на смерть не каждый готов:

Подкупили поляки наших стрельцов.

И не грянул на башне спол'oшный набат,

И Волга не прянула в страхе назад,

И солнце не скрылось в холодном дыму,

И ужас видений – был лишь одному,

И звезды остались на прежних местах...

Воистину: предательства – давно уж не чудеса.

Да, мы каялись в храме Успения

В крамоле своей, ослеплении,

Великом своем душегубстве,

Сердечном своем кривопутстве,

В хотении блага тленного

И спасения душ непременного,

Но, видать, зла в себе не увидели

Ни простой народ, ни правители.

Вот – не стало града, и люди исчезли с ним,

А кто спасся – бредет по трущобам лесным.

Из церквей теперь виден лишь небосвод;

Кто в разрушенный храм молиться придет?..

Псы да хладные гады живут в алтарях,

Иногда лишь заходят отряды бродяг,

Чтобы в кости играть на досках икон,

А хоругви срывать и срезать – для попон,

Пить мирское питье из потиров...

Не настал ли уже конец мира?

А вчера до Улеймы дошла злая рать.

Приготовьтесь и вы, как и мы, умирать:

Все они на конях, скачут быстро,

И ведет их, должно быть, Антихрист».

«Что ж,– игумен сказал, – надо с честью суметь

Смертью страдной за веру свою умереть:

Нет ни каменных стен здесь, ни доброго рва,

И оружия нет, лишь мечи, но их два;

А несломанный меч – всего лишь один,

Чтобы вербу срезать для плетенья корзин.

Нам теперь успеть бы проститься,

Исповедоваться да причаститься,

Да силы собрать в ожидании

Жизни лучшей. А страда – ее оправдание.

Ныне участь желанная, братья, пришла,

Звоните скорее в колокола:

Пусть миряне, кто хочет быть с нами,

Собираются здесь, в этом храме.

А все деньги, что пахари дали на храм,

Чтоб они не достались жадным врагам,

Закопайте на месте условном.

Тот, кто выживет чудом и деньги найдет,

Пусть на холм их тому принесет,

Кто захочет построить всё снова».

(Лишь когда-то потом этот денежный след

Будет мальчиком найден на вспаханном поле.

Но пройдут сотни лет до того,

Сотни лет...

Где ж иные следы?

В древнем камке и слове...

Ну а мелкие деньги – жертвенный сбор –

Все исчезнут в трущобах советских контор).

–––

А назавтра был солнечный день, и восток

Осветился весенним приветом.

Но от запада шел – будто новый потоп:

Стая туч ползла против света.

Это – толпы врагов, черней, чем грачи.

Как зарницы, сверкали в ней латы, мечи,

А над ними – хоругви убогие,

На хоругвях – кресты тонконогие.

И обрушилась стая на Троицкий холм,

Прошла все затворы, все входы местные,

Пролилась она – не весенним дождем,

А кровью, страдою крестною.

Стали рыскать латинцы и русские воры,

Жаждя злата церковного да жемчугов.

То, что мало всего – это поняли скоро,

И свирепство напало на чужаков.

Разорили они кресты покоища Троицкого,

Подожгли кельи иноков и самый храм;

Всё, что многолетно и многотрудно строилось,

Захотели обратить в пустоту и хлам.

Добрались они и до вассиановой гробницы,

Рассекли ее, ругаясь и смеясь,

А потом – такое не могло и присниться –

Мощи преподобного вывалили в грязь...

И никто не препятствовал этому злодейству.

Напал на окаянных – лишь деревенский пес,

Лишь он оказал им противодейство,

Но смертельный укус ему меч нанес.

И пес, заплакав, как чадо, как заяц,

Пополз, часть себя на земле оставляя,

И крик его жалкий туда полетел,

Где не было крови и резаных тел...

А люди, которых рубили мечами,

На лютых врагов взирая,

Молчали,

И те, которых живыми – в землю,

Тоже были – как будто немы,

И тех, которых бросали в пламя,

Вьющееся вокруг того,

Что оставалось еще каменным храмом,

Те – тоже не крикнули ничего.

И даже мальчишка какой-то упрямый,

Которого проткнули длинным копьем,

Не крикнул от боли хотя бы – «Мама!»,

А молча упал со вспоротым животом.

И деревья молчали, и даже Звениха,

Как будто от прочной запруды, затихла.

И лишь через день лес соседний заплакал,

А дым утончился и стал тонкостебельным злаком.

Потом даль закрылась взъерошенной птицей небесной,

И серые крылья нависли над этим холмом бессловесным.

Вдруг шорох раздался, и снег повалил тяжело...

И вместе со снегом всё бывшее в древнюю Устью ушло.

Снег долго стекал, он пенился, словно мыло,