Чтение онлайн

Разрушая города, пожары XIX века одновременно открывали новые возможности. Они сметали десятилетия бессистемного роста и открывали возможности начать все сначала. Несмотря на уничтожение недвижимого имущества — зданий и дорог — собственность на землю, которую осуждал Генри Джордж, оставалась нетронутой. Огонь не мог коснуться границ собственности, а собственность ограничивала возможности. Когда после Гражданской войны пожары уничтожили большие участки Чикаго, Бостона, Сан-Франциско и других городов, мечтатели иногда представляли себе уменьшенные версии Парижа Хаусмана, но сопротивление крупных и мелких владельцев недвижимости налогам и изменениям в их владениях сорвало грандиозные планы. Хотя перемены следовали за пожарами, они в основном помогали тем, кто стремился создать коммерческие районы. Пожар в Чикаго освободил Пятую авеню (позднее Уэллс-стрит) от «каркасных лачуг, борделей, „суконщиков“ и дешевых пансионов» и включил ее в деловой район. Однако пробки, теснота и высокая арендная плата по-прежнему были характерны для отстроенных городов. [1170]

После Великого чикагского пожара деловые круги и политические машины города осознали, что пожар и сохраняющаяся угроза заболеваний ставят под угрозу будущее Чикаго. Система водоснабжения не смогла защитить город, но чистая и обильная вода по-прежнему оставалась профилактическим средством, защищающим от пожаров и эпидемий. Основные элементы старой системы водоснабжения остались нетронутыми. Чудесное выживание водонапорной башни сделало ее символом жизнестойкости Чикаго и напоминанием о необходимости создания еще более надежных водопроводных сооружений.

Но, как знал Чесброу, технологию нельзя отделить от политической экономии. Вопросы инфраструктуры поднимали вопросы налогов. Предотвращение будущих пожаров поднимало вопросы строительных норм и правил и прав собственности, сформулированных в явных классовых терминах. Жилищные вопросы неизбежно приводили к вопросам о доме — основной культурной рамке, в которой американцы понимали перемены. По мере разрастания противоречий легко было забыть, что в основе их лежал экологический вопрос: как предотвратить возгорание городов и смерть их жителей от болезней.

Великий чикагский пожар сразу же вызвал борьбу за политические преимущества. Элитные реформаторы Чикаго отвергли олдерменов как «бездельников» — термин, напоминающий о падальщиках Шермана во время похода через Джорджию, которым нельзя было доверить восстановление города. Для того чтобы фонды помощи и пожертвования не попали в руки олдерменов, Розуэлл Мейсон, мэр-реформатор города и ведущий бизнесмен, создал Чикагское общество помощи и поддержки. CRAS — аббревиатура была подходящей — возглавили промышленник Джордж Пулман и Маршалл Филд (владелец универмага Field’s). Они придерживались принципа «научной благотворительности»; их целью была помощь «достойным беднякам», при этом они отказывали в помощи «всем, кто может помочь себе сам». [1171]

В течение нескольких недель CRAS доказала, что способна как помогать, так и наказывать город. Джозеф Медилл, издатель газеты Chicago Tribune, понимал, что рабочим необходимо срочное жилье и питание, иначе они покинут город и переедут в другое место, но Медилл и CRAS не хотели, чтобы помощь была настолько щедрой, что у рабочих не было бы стимула немедленно вернуться на рынок труда. CRAS должна была стать железным кулаком свободного труда, поощряя независимость путем отказа от помощи, которая создавала бы зависимость. Реформаторы предоставили CRAS удушающий контроль над городскими благотворительными организациями, от которого она не отказалась бы и после того, как чрезвычайная ситуация закончилась. Такая эволюция благотворительности была типична для всей страны. Мэр Мейсон также не доверял комиссарам полиции, считая их слишком подверженными влиянию со стороны олдерменов. Он объявил военное положение, и в город прибыл вездесущий Фил Шеридан. Генерал ввел в город регулярные войска, сформировал полк добровольцев и отверг как не заслуживающее доверия ополчение, присланное губернатором, который был возмущен. [1172]

На последовавших за этим выборах страх перед пожаром заставил ошеломленный город избрать «огнеупорный» билет во главе с Джозефом Медилом, который выступил против «тревожного ухудшения целостности муниципального управления» и разгула «порока и нечестности». Он обещал сократить расходы, осуждал заимствования и клялся не проводить общественных работ «иначе как за счет общего налогообложения», под которым он подразумевал отсутствие специальных взносов против интересов бизнеса. Все это выглядело как программа ограниченного правительства, но он также расширил действие чикагских законов о пожарных ограничениях, запретив строительство любых деревянных зданий в городской черте Чикаго. Медилл и реформаторы из CRAS были настроены двояко. Они разделяли с городскими рабочими преданность индивидуальному дому и считали владение собственностью основой социальной стабильности. CRAS оказала существенную помощь рабочим, потерявшим жилье, и построила 8033 небольших деревянных коттеджа на окраинах города. Но Медилл также считал, что ему необходимо успокоить восточных инвесторов и страховые компании, которые не хотели вкладывать деньги в пылающий Чикаго или страховать его. Он потребовал ввести строительные нормы, которые запрещали бы строительство коттеджей для бедняков внутри города, но при этом не ограничивали бы использование дерева в домах зажиточных людей. Он апеллировал к состоятельным чикагцам, которые, «возведя мраморные фасады за 100 000 долларов», не хотели, чтобы рядом с ними стояли «шлакоблоки за 500 долларов». [1173]

Планы Медилла угрожали интересам самых стабильных элементов рабочего класса Чикаго. Двадцать процентов квалифицированных рабочих и 17 процентов неквалифицированных владели домами. Это были маленькие и недорогие деревянные коттеджи, расположенные по два-три на участке, которые и стали причиной пожара. Небольшой дом, в котором жили О’Лири, чудом уцелевший в огне, был типичным. Это был двойной коттедж, в котором О’Лири и их пятеро детей разместились в задней половине, а переднюю арендовала другая семья. Этот дом и его соседи были ловушками для огня, но это было все, что могла позволить себе семья из рабочего класса. Ликвидация новых деревянных домов означала бы ликвидацию возможности владения жильем для подавляющего большинства рабочих в черте города. Эти рабочие организовывали и протестовали, а возглавляли протесты бездельники. Как и рабочие, они были в основном американцами немецкого и ирландского происхождения. В 1870-х годах Чикаго был, по выражению того времени, «иностранным» городом: около трети жителей города были немцами по происхождению, 20 процентов — ирландцами, большое количество скандинавов и множество других иммигрантов. Иллинойсская газета Staats-Zeitung представила вопрос как соревнование по поводу меры, «которая делает богатых богаче, а бедных беднее». Это было правдой. Когда протесты переросли в насилие, большое жюри не выдвинуло никаких обвинений. Городские власти отступили и разрешили строительство деревянных домов в немецких и скандинавских районах сгоревшего Норт-Сайда. [1174]

Когда в Чикаго хлынул поток рабочих, помогавших восстанавливать город, преданность домашнему очагу, казалось, ненадолго превзошла классовые и этнические разногласия в городе. Представители немецкого, скандинавского и ирландского рабочего класса, владевшие домами, объединились с евангелическими республиканцами, которые вслед за Медилом считали необходимым подавлять преступность и беспорядки. Они опасались пьянства и дебошей молодых одиноких рабочих-мужчин. Коалиция вскоре распалась. Союзники Медилла из числа евангелистов считали, что в основе беспорядков лежит алкоголь, и настаивали на строгом соблюдении законов о воскресных закрытиях. Это потребовало бы от полиции закрывать салуны и пивные — обычные места отдыха ирландских и немецких рабочих — по субботам. Когда осенью 1872 года Медилл вступил в должность, классовый и этнокультурный конфликт разгорелся с новой силой. Чикагцы немецкого происхождения, которые возглавляли борьбу против ограничения огня, осудили законы о закрытии магазинов по воскресеньям, которые они рассматривали как угрозу своему статусу в обществе, точно так же, как ограничение огня — как угрозу их собственности. [1175]

Антон Хесинг, возглавивший кампанию против ограничений, защищал «трудолюбивого, честного, бережливого, трезвого человека», который:

Газета Chicago Tribune осудила протесты как коммунистические. [1176]

Хесинг был республиканцем и бездельником, который позже попадет в тюрьму из-за скандала с «Кольцом виски», но он выступал от имени своих избирателей. В 1873 году он и ирландско-американские демократические лидеры создали альянс, который сверг Медилла и реформаторов. Они приняли этнический Чикаго. Хотя они были коррумпированы и не прочь перераспределять определенную часть доходов в сторону увеличения, они защищали этнических избирателей, которые их избрали, от евангелических республиканских реформаторов умеренности. Они вернули себе полицию, которая при Медилле все больше становилась уделом коренных жителей, и раздавали мелкие услуги, в которых иммигранты часто нуждались, чтобы выжить. Их триумф оказался недолгим. Экономический коллапс и угрозы для окружающей среды взяли верх. Паника 1873 года и второй крупный пожар в Саут-Сайде, угрожавший отстроенному центру города, изменили политическую ситуацию в Чикаго и нарушили контроль бродяг. Второй пожар привел к расширению пожарных границ, а CRAS отказался разрешить городу выдавать помощь безработным. Такая политика вытеснила рабочих за пределы существующей городской черты. Небольшие деревянные дома не исчезли, они просто переместились в пригороды вместе со многими промышленными предприятиями Чикаго. [1177]

Политические баталии по поводу жилья легко переросли в борьбу за воду и канализацию. Реформаторы бизнеса требовали защиты от пожаров. Для этого требовалась система водоснабжения, охватывающая весь город, чтобы пожар можно было остановить до того, как он достигнет критической массы. Однако они не хотели ни городских долгов, ни высоких налогов. В результате в Чикаго, да и в других городах, удалось достичь грандиозного политического соглашения. Либерализованные городские уставы позволяли городам оплачивать общественные улучшения за счет увеличения облигационного займа для финансирования насосных станций, акведуков, подземных труб и канализаций; взамен бизнес получал законодательное ограничение на максимальный размер городского муниципального долга и налогов. До тех пор пока политики поддерживали низкие налоги, бизнесмены не следили за работой местных властей. Новая система неловко соединила в себе решение, отвечающее общественным интересам, — инфраструктуру, охватывающую весь город, — и джексоновское решение, сохраняющее аспекты сегментированного управления. Город взимал с индивидуальных пользователей как значительную плату за подключение, так и ежегодную плату за воду и канализацию. За счет этих платежей выплачивались бы проценты и долг по облигациям. Это гибридное решение снижало эффективность системы, поскольку более бедные жители часто не могли позволить себе подключение, но позволяло городам строить и расширяться. [1178]