Чтение онлайн

Против лучших классов либералы противопоставляли опасные классы. К опасным классам относились и очень богатые люди, но более серьезные угрозы исходили от иммигрантов и чернокожих, и хотя не все иммигранты считались опасными, многие из них были таковыми. Опасные классы делали «дикарскую» угрозу дому столь же реальной в северных городах, как и на Великих равнинах. Либералы считали опасные классы источником преступности и бродяжничества. Иммигранты и бедняки поддерживали городские политические машины, которые либералы считали великим источником коррупции, неэффективности и расточительства. Когда либералы испытывали отвращение к демократии, они имели в виду иммигрантскую бедноту, в частности ирландцев.

Ирландцы приехали в Соединенные Штаты бедными и отчаявшимися, жертвами Великого голода, в котором они винили политику Великобритании. Они считали себя изгнанниками и беженцами. Епископ Джон Хьюз назвал их «разрозненными обломками ирландской нации». В Соединенных Штатах ирландцы жили еще до того, как появилась Ирландия, так же как немцы приехали в США до того, как появилась Германия. Проект стать американцем, стать ирландцем или немцем — все это результат диаспор. Ирландцы в Америке, многие из которых были бывшими солдатами Союза и принадлежали преимущественно к рабочему классу, сформировали организацию «Фенианцы», которая вместе с Ирландским республиканским братством в Ирландии работала над созданием демократической Ирландской республики. К 1867 году фениевцы превратились в революционную организацию, раздробленную на фракции и пронизанную британскими шпионами, которая уже нанесла удар по Канаде. [438]

Фенианцы создавали конфликты с Великобританией, но банды Нью-Йорка олицетворяли опасные классы: «Суслики», «Мертвые кролики», «Гориллы», Ист-Сайдский клуб драматического искусства и удовольствий, «Лимбургер Роарерс» и Женский социально-атлетический клуб «Бэттл Роу», возглавляемый Бэттл Энни Уолш, «возлюбленной Адской кухни». Они сосредоточились в нижней части Манхэттена, не только в Челси и Бауэри, но и в целом ряде районов, названия которых рассказывают об их истории: Адская кухня, Цирк Сатаны, Ряд сборщиков тряпок, Кошачья аллея, Гнилой ряд, Большой Восточный, Себастополь, Привал бездельников, Аллея Маллиганов, Тараканий ряд и Пять точек. Эти улицы, изрезанные колеями и заваленные мусором, кишели машинами, животными и людьми. На них проживало около пятнадцати тысяч нищих и тысячи бездомных детей. Население доходных домов насчитывало полмиллиона человек. Почти двадцать тысяч человек жили в промозглых, темных, убогих подвалах. Являясь противоположностью дома, доходные дома были знакомы уже в 1860-х годах и становились все более привычными в дальнейшем. Чарльз Диккенс осуждал их во время своего визита в Нью-Йорк перед войной. В 1870-х, 1880-х и последующих годах они стали основной частью популярной прессы. [439]

Иммигранты и рабочие жили в городе, который был одновременно величественным и ужасным, о чем писатели и реформаторы будут рассказывать до конца века. Это было место, как выражались писатели XIX века, дворцов и лачуг. Сразу после Гражданской войны в Нью-Йорке проживало около миллиона человек, он был финансовой столицей страны, ведущим портом и одним из главных производственных центров. Через Ист-Ривер, в Бруклине, который в то время был отдельным городом, проживало еще четыреста тысяч человек. Вместе Нью-Йорк и Бруклин представляли собой самую большую концентрацию иммигрантов в стране. В стране, которая в 1870 году на 86 процентов состояла из протестантов, Нью-Йорк, напротив, на 50 процентов состоял из католиков и на 44 процента из иммигрантов. Уроженцы Ирландии составляли 21% жителей города, а уроженцы Германии — 16%. [440]

Примерно половина населения Нью-Йорка жила в пределах узкого пояса, протянувшегося на полторы мили между Каналом и Четырнадцатой улицей. Они обитали в фекальной раковине несчастья. Уровень младенческой смертности в доходных домах был в два раза выше, чем в частных домах, а в 1860-х годах в Нью-Йорке было больше смертей (40 на 1000), чем в любом городе западного мира. В 1867 году в городе был принят закон о регулировании доходных домов, но его соблюдение было еще одним вопросом. Таммани-Холл, демократическая организация, которая обычно контролировала партию и город, практически ничего не сделала для того, чтобы снизить высокую арендную плату за грязные квартиры, которую вымогали жадные до денег домовладельцы, грязные улицы, переполненные канализационные трубы, преступность и отвратительные санитарные условия, которые были проклятием нью-йоркской бедноты. [441]

Нью-Йорк также был центром консолидирующейся американской буржуазии в европейском понимании этого слова: самосознательного высшего класса, который сформировался после поражения Юга, отчасти в ответ на пролетаризацию города. В Нью-Йорке купеческая элита времен антебеллума, связанная с Югом, хлопком и Демократической партией, уступила место новому классу, чье богатство было связано с промышленностью и финансами. Некоторые промышленники и железнодорожники, например Корнелиус Вандербильт, сделали свои деньги в Нью-Йорке. Другие, как Хантингтон, переехали в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к инвестиционным банкам и Вашингтону, округ Колумбия. Второй уровень богатства — адвокаты и руководители — окружал их, а ведущие семьи вступали в браки. Буржуазия 1860–1870-х годов считала себя олицетворением лучших классов. [442]

Все, что происходило в Нью-Йорке, преумножалось. В городе выходили ведущие газеты страны, а также Ассошиэйтед Пресс, которая, агрегируя новости, все больше определяла, какая информация дойдет до американского народа в целом. Новости из Нью-Йорка, реклама из Нью-Йорка и рассказы о Нью-Йорке стали повсеместно появляться в других городских газетах и газетах небольших городов. [443]

Как Нью-Йорк возвышался над другими американскими городами, так и Уильям Марси Твид — Босс Твид — и Таммани Холл возвышались над Нью-Йорком, особенно в карикатурах другого либерала, Томаса Наста. Наст изобразил Твида крупным и властным, но в то же время коварным и хитроумным. Он всегда был жадным и вороватым. Тигр Таммани, на одной из самых известных карикатур Наста, пировал на Республике, а Твид, как римский император, смотрел на это.

Наст превратил Твида в карикатуру — удивительно эффективную карикатуру, — которая стала причиной его падения, но только после того, как Твид начал оступаться. До этого момента Наст был лишь помехой. Твид был более сложным человеком, чем его создал Наст. По своей коррумпированности, жадности и способности связывать воедино государственный и частный капитал он не сильно отличался от Хантингтона или Джея Гулда. В самом деле, Гулд не смог бы создать кольцо, разграбившее железную дорогу Эри, или избежать последствий своего золотого угла без помощи судей, контролируемых Таммани.

Твид стал первым современным боссом городской политической машины. У него будет много подражателей. Рост Твида был чуть меньше шести футов, но при этом он весил 300 фунтов и носил бриллиант, «который сверкал, как планета, на передней части его рубашки». В нем был целый клубок противоречий. Шотландско-ирландский пресвитерианин, он возглавлял организацию, в которой преобладали ирландские католики. Он мог доминировать в зале, но не на публичной трибуне. Как оратор, он часто был бессвязен. Он мог быть грубым и вульгарным, но не курил и не пил. Он был семьянином, любил жену и детей и щедро жертвовал на благотворительность. Суровой зимой 1870 года он лично пожертвовал 50 000 долларов на покупку еды для бедных. Его враги осудили это как совестливые деньги, заявив, что за день он украл больше этой суммы. Личные пожертвования Твида были лишь струйкой в потоке денег, в основном государственных, которые «Твид Ринг» направлял в частные благотворительные организации и школы, в основном, но не исключительно католические. [444]

Как и большинство успешных боссов, Твид был посредником, а не диктатором. Он объединил столицу штата в Олбани, где обычно доминировали республиканцы, и Нью-Йорк, вотчину демократов. До прихода Твида и после его ухода штат Нью-Йорк делал все возможное, чтобы ослабить Нью-Йорк. Законодательное собрание штата ослабило власть городского правительства, контролируя его устав и нагружая его независимыми комиссиями. Это не было уникальным явлением: городские власти теряли власть на протяжении большей части Позолоченного века. Чтобы по-настоящему управлять Нью-Йорком, требовалось контролировать безнадежно громоздкое городское правительство и законодательное собрание штата. Твид сделал и то, и другое. Он доминировал над Таммани-Холлом через сеть демократических клубов в каждом округе и районе собрания. Таммани, в свою очередь, контролировал Нью-Йорк. Сам Твид не занимал никаких должностей в городе, но он был сенатором штата и председателем сенатского комитета по финансам штата. Губернатор почувствовал влияние Таммани. Используя так называемую «Кавалерию черной лошади» — группу законодателей-республиканцев и демократов, продающихся по самым высоким ценам, — Твид управлял законодательным собранием. В 1870 году Твид использовал свою власть для принятия «Хартии Твида», которая наделяла правительство Нью-Йорка гораздо большими полномочиями. [445]