Чтение онлайн

Братские ложи отличались от солнечного христианства среднего класса либеральных евангелистов. Они признавали человеческую слабость и смертность и прославляли сдержанность. Несмотря на то, что они возникли из тех же социальных корней, что и их соседи-евангелисты, судя по статистике из Сан-Франциско, большинство из них не были связаны с какой-либо церковью, хотя и требовали веры в Бога. Масоны, имевшие религиозную принадлежность, чаще всего были епископалами или принадлежали к другим литургическим конфессиям, которые ставили ритуал между христианами и их Богом. Братские ордена провозглашали, что истинное знание не приходит из непосредственных личных отношений с Богом, а возникает в процессе изучения, символизма и ритуалов, многие из которых были взяты из Библии. Они заявляли о своей близости к христианству, но вычеркивали упоминания о Христе и заменяли христианские ритуалы теми, которые, несмотря на все их библейские отсылки, были их собственного изготовления. По сути, они секуляризировали религиозные ритуалы и утверждали, что мораль и искупление могут быть достигнуты с помощью человеческого разума. [374]

Ритуалы ложи перекликались с более ранним кальвинизмом. Чтобы стать братом ложи, по словам историка Марка Карнеса, нужно было «завязать глаза, связать их и привести к эмблеме смертности». Евангелическая реформа и сильное антимасонское движение перед Гражданской войной оказали влияние на послевоенные ложи. Они отказались от прежней приверженности простому общению и дружбе, запретили спиртные напитки и приняли меры предосторожности. В то же время они настаивали на своей мужской исключительности как на необходимой стене между ними и феминизированным евангелическим христианством и феминизированным домом. Все это имело большую привлекательность. Число их членов резко возросло. [375]

Мужчины заводили всевозможные полезные связи в своих ложах, оказывали помощь, благотворительность и страховали членов, но не было необходимости в сложных ритуалах, званиях и костюмах, которые составляли повседневную деятельность ложи, если ложи стремились достичь только этого. Не было необходимости разыгрывать роли — каменщиков, индейцев, лесников, священников или рыцарей, — якобы пришедшие из более древних, простых и общинных обществ, чтобы получить страховку на погребение. Члены Великой армии Республики были солдатами, но их организация выросла только тогда, когда отказалась от военной иерархии и приняла форму братского ордена. [376]

Никто из тех, кто не хотел быть оттесненным на задворки американского общества, не мог отречься от дома, и братские ложи, конечно, этого не делали. Вместо этого они выступали контрапунктом гендерного евангелического дома, имитируя его, но очищая от женщин, и заявляя о своем уважении и поддержке этого дома. Члены ложи утверждали, что они помогают вдовам и сиротам своих членов, и делали это, но делали это изнутри ложи. Несколько вечеров в неделю ложи завлекали мужчин из «того места на небесах, которое называется домом», в гомосоциальный мир, полный придуманных ритуалов, которые подчеркивали отношения между вымышленными отцами и сыновьями, а не мужьями и женами или, тем более, реальными отцами и сыновьями. Братские ордена присвоили себе семейные отношения: отец, сын и брат, чтобы суррогатные отцы и сыновья возродились в семьях братских патриархов. Запрещая женщин, они наносили ответный удар по растущей власти женщин в доме, церкви и обществе. [377]

Проделав все это, члены ложи утверждали, что их целью было лишь воспитание лучших отцов, сыновей и мужей. Ритуалы последних и высших степеней масонства были направлены на создание мужчин, очищенных от мужских страстей и агрессии, способных к воспитанию и отцовским чувствам. Это не должны были быть мужчины, чья невоздержанность, амбиции или страсти угрожали дому. Они должны были стать олицетворением совершенного дома. [378]

Все основные события Позолоченного века так или иначе проходили через двери дома, который находился на стыке политики, общественного устройства, гендерных отношений, расовых отношений, социальных реформ, экономики и воспитания детей. Конфликты 1860–1870-х годов продолжались до конца столетия, и американцы рассматривали возникающие новые конфликты как конфликты из-за дома. Они сентиментализировали дом, но при этом холодно реалистично оценивали его силу. Это была политическая и социальная основа, которую нельзя было уступать.

Республиканская партия возникла как неловкая коалиция бывших вигов, выступавших за федеральную политику помощи и субсидирования развития, и либералов, не доверявших ни сильному федеральному правительству, ни тем, кто получал выгоду от его вмешательства. Противники рабства и желание развивать свободный от рабства Запад удерживали партию вместе, но после поражения Конфедерации трещины, разделявшие фракции партии, стали еще шире.

«Либералами» в Соединенных Штатах и Европе XIX века называли людей, которых во многих, но не во всех отношениях, в XXI веке назвали бы консерваторами. Они поддерживали минимальное правительство, свободную рыночную экономику, индивидуализм и права собственности; они выступали против рабства, аристократии, монархии, постоянных армий, католической церкви и наследственной власти.

В годы после Гражданской войны фрагментация либерального консенсуса только начиналась. Основная масса либералов оставалась индивидуалистами и республиканцами, но они уже не были столь надежными демократами. Расширение демократии за счет иммигрантов и чернокожих избирателей пугало их.

Учитывая подозрительность либералов к устоявшимся институтам, может показаться странным, что в Позолоченный век они обосновались в американских университетах, элитной прессе и протестантских церквях, но это так. Либеральные идеи доминировали в северном коммерческом и профессиональном среднем классе, и это позволяло даже молодым либералам, таким как Генри Джеймс, Генри и Чарльз Фрэнсис Адамс, Кларенс Кинг и Уильям Дин Хоуэллс, говорить с большим авторитетом, хотя они и другие либеральные писатели часто унижали многих из своих читателей. Когда жители Севера ходили в свои конгрегациональные, пресвитерианские, унитарианские и универсалистские церкви, их проповедниками были либералы. Когда их дети, учившиеся в университетах, посещали занятия, их профессора были либералами. А когда американцы читали Nation, Atlantic Monthly и North American Review, они читали слова либералов. Либеральным иногда казалось все, что было уважаемым, ученым и общепринятым. [379]

Хоуэллс, молодой писатель из Огайо с безупречными связями среди республиканцев, знал, что респектабельная литературная карьера, которой он желал, зависит от либеральной репутации. Он был сотрудником Генри Кука, брата Джея Кука. Хоуэллс написал биографию Линкольна для предвыборной кампании. Благодаря этим республиканским качествам он получил назначение на должность консула в Венеции. Его труды об Италии положили начало его литературной карьере. Но когда он вернулся из Италии в 1865 году и вошел в интеллектуальные круги Нью-Йорка и Бостона, его либерализм стал отдалять его от бывших республиканских спонсоров.

Хоуэллс нашел работу в журнале Э. Л. Годкина «The Nation». Годкин был ирландским иммигрантом-протестантом, но основателями журнала были жители Новой Англии, бостонские брамины, которые разместили офис в Нью-Йорке. Хоуэллс получал 40 долларов в неделю и мог свободно писать для других изданий. Годкин познакомил его с Чарльзом Элиотом Нортоном, одним из основателей «Наций», который был преподавателем Гарварда и соредактором «Североамериканского обозрения». Он был ведущим либеральным интеллектуалом страны, которого Хоуэллс позже будет превозносить за его «гражданскую праведность» и «эстетическую совесть». Хоуэллс писал для обоих журналов, разделяя их либеральную политику и культурные взгляды. [380]

Сильной стороной либеральных интеллектуалов была критика (хотя и не обязательно самокритика). Существовал разрыв, в значительной степени не исследованный, между либеральной верой в то, что свобода договора — переговоры по индивидуальному выбору на свободном рынке — неизбежно обеспечит прогресс, и их растущей тревогой по поводу того, к чему привели свободный политический выбор и культурный вкус людей. Когда в 1866 году Хоуэллс уехал из Нью-Йорка в Бостон, чтобы стать помощником редактора Atlantic Monthly, он присоединился к интеллектуальному кругу Нортона. Нортон считал, что «есть несколько больших грехов, чем распространение второсортной литературы». Он отвращался от общества, которое, по словам одного из его эссе 1865 года, было «раем посредственностей», поглощенным безвкусным, дешевым и фальшивым. «Из всех цивилизованных наций, — считал Нортон, — Соединенные Штаты испытывают наибольший недостаток в высшей культуре ума, и не только в культуре, но и в условиях, от которых эта культура в основном зависит». [381]

Либералы считали, что в культурном и политическом плане народ нуждается в руководстве и подъеме, которые могут обеспечить только они. Они присоединились к британскому писателю Мэтью Арнольду в стремлении распространить «сладость и свет» высокой культуры среди масс. Арнольд желал, чтобы за «мозгами» шли «цифры». Американские либералы хотели снабдить «цифры» мозгами, но и те, и другие сакрализировали высокую культуру, которая состояла из «лучшего, что было придумано или сказано в мире». Они презирали популярные вкусы и «филистерство» как средних классов, так и нуворишей республики. [382]