Республика, которую он защищает. Соединенные Штаты в период Реконструкции и Позолоченного века, 1865-1896
Шрифт:
Хлопок и пшеница были основой американской экспортной экономики. В 1872 году хлопок и сочетание пшеницы и муки превзошли все остальные товары, а табак занимал лишь отдаленное третье место. Только деревянные изделия на сумму 15 миллионов долларов составляли значительный промышленный экспорт, и они составляли всего 8 процентов от стоимости экспорта хлопка. В конце XIX века на экспорт приходилось от 20 до 25 процентов доходов фермерских хозяйств. Кукуруза оставалась ведущей культурой страны по объему производства, но она покидала страну в основном в виде мяса животных после откорма крупного рогатого скота и свиней. Американский экспорт снижал стоимость продовольствия в Европе быстрее, чем когда-либо с эпохи неолита. Европейские крестьяне не могли конкурировать с дешевым американским зерном и мясом. Вынужденные покинуть землю, многие из них иммигрировали в Соединенные Штаты. Некоторые из них стали американскими фермерами, другие — американскими рабочими. [497]
497
Таблица Ee569–589 — Экспорт отдельных товаров: 1790–1989, в Исторической статистике Соединенных Штатов, с древнейших времен до настоящего времени: Millennial Edition; Robert E. Lipsey, «U.S. Trade and the Balance of Payments, 1800–1913», in Cambridge Economic History of the United States, 2: 704–5; Scott Nelson, A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters (New York: Knopf, 2012), 158, 161; Harold G. Vatter, The Drive to Industrial Maturity: The U.S. Economy, 1860–1914 (Westport, CT: Greenwood Press, 1975), 63.
Строительство железных дорог, развитие сельского хозяйства и рост числа мелких магазинов и фабрик в ключевых городах Среднего Запада привели к появлению экономики «Больше», которая удовлетворяла амбиции жителей Среднего Запада. Экономика «Больше» не означала экономику жадности. «Больше» предполагало коллективное расширение, а не индивидуальное накопление. Хотя американцы придавали большое значение цифровым показателям материального прогресса — количеству ферм, бушелей пшеницы, тонн руды, миль железнодорожных путей, — эти цифры были также суррогатами того, что было сложнее подсчитать. Они обозначали рост числа домов и семей, а также сохранение ценностей, которые их поддерживали. Для большинства американцев экономика имела смысл как набор материальных механизмов, целью которых было создание домов, с их гендерным разделением труда и воспроизводством граждан-республиканцев. На Среднем Западе и в Средней полосе свободный труд, казалось, работал так, как и было задумано, обеспечивая повсеместное процветание и республиканские дома. Это был виггистский свободный труд, зависящий от государственных субсидий, тарифов и других вмешательств; он был далек от либерального laissez-faire. Он создал общество, которому стремились подражать радикальные правительства Юга, но им не хватало ресурсов и преимуществ, которые федеральное правительство даровало за пределами Юга.
Наследие Гражданской войны не давало покоя южанам. Рабство было основой экономики Юга, и Юг, особенно когда он обратился сначала к «черным кодексам», а затем к труду заключенных, так и не смог полностью отказаться от попыток создать новые системы принудительного труда. Рабство превратило людей в капитал. На добеллумском Юге рабы служили залогом, и их залог был самым распространенным способом получения денег. Тринадцатая поправка положила конец этой практике в то же время, когда другие формы капитала Юга либо исчезли, либо резко сократились. Южные инвесторы покупали военные облигации, чтобы поддержать Конфедерацию, но после поражения эти облигации потеряли свою ценность, а капитал, который они представляли, был утрачен. Четырнадцатая поправка положила конец любым шансам на их выкуп. Земля и другие ресурсы остались, но цены на землю без рабской рабочей силы резко упали. Штаты, которые раньше облагали рабов налогом, вместо этого стали облагать землю. [498]
498
Гэвин Райт, Старый Юг, Новый Юг: Революции в экономике Юга после Гражданской войны (Нью-Йорк: Basic Books, 1986), 87–89.
Новая национальная банковская система предоставила Югу мало новых источников капитала. Поскольку Юг вышел из состава Союза, когда Север создавал эту систему, там было мало национальных банков, а тем немногим было запрещено принимать землю в качестве залога. Многие банки, зафрахтованные штатами, не вели достаточного бизнеса, чтобы позволить себе соблюсти требования к резервному капиталу, необходимые для получения национальной хартии, а без хартии они не могли выпускать банкноты. Многие банки штатов закрыли свои двери. [499]
499
Ричард Х. Тимберлейк, Истоки центрального банковского дела в Соединенных Штатах (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1978), 87–88; Свен Бекерт, Монашеская метрополия: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 149; Richard Franklin Bensel, Yankee Leviathan: The Origins of Central State Authority in America, 1859–1877 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 268–72.
Юг, как и Средний Запад, испытывал голод не только от золота, но и от банкнот национальных банков, которые в 1866 году находились в обращении в пределах от 2,50 до 8,00 долларов на одного жителя. На северо-востоке на одного жителя приходилось 77 долларов в обращении. В 1880 году на Юге проживала четверть населения страны, но в обращении находилось лишь 10% валюты. Те государственные банки, которые выжили на Севере и Юге, нашли свою нишу, финансируя местных торговцев и выдавая кредиты на фермы и другую недвижимость. Чтобы получить проценты, они вкладывали свои резервы в национальные банки, которые были сосредоточены на северо-востоке, в Средней Атлантике и крупных городах Среднего Запада. До 1874 года Национальный банковский закон 1864 года концентрировал деньги в Нью-Йорке, требуя от национальных банков поддерживать 25-процентный резерв под свои депозиты и векселя в крупных национальных банках Нью-Йорка. К 1870 году городские банки содержали почти четверть всех американских банковских ресурсов, а национальные банки контролировали 87% этих активов. Такое пространственное распределение банков, в свою очередь, повлияло на производство, поскольку производители брали займы у национальных банков для финансирования своей деятельности. Чем проще был доступ предприятий к национальному банку, тем проще был их доступ к кредитам и наличным деньгам. [500]
500
Николя Баррейр, «Les echelles de la monnaie: Souverainete monetaire et spatialisa-tion de la politique americaine apres la guerre de secession», Annales, Sciences Sociales 69, no. 2 (2014): 450; Beckert, 149; Timberlake, 87–88; Gretchen Ritter, Goldbugs and Greenbacks: The Antimonopoly Tradition and the Politics of Finance in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 68–69, 70–73.
Республиканцы рассчитывали на процветание, чтобы привлечь на свою сторону южан, хотя их экономическая политика наказывала Юг. Учитывая стоимость кровопролитной войны и рост терроризма на Юге в период Реконструкции, экономическое возмездие было самооправданием и вполне объяснимым. Радикалы в Конгрессе никогда не выверяли свою экономическую политику так, чтобы наказать бывших конфедератов, пощадив при этом юнионистов. Радикалы продолжали вводить акцизный налог на хлопок в военное время, что делало американский хлопок менее конкурентоспособным на мировых рынках и препятствовало попыткам южан вернуть себе прежнюю долю на европейских рынках хлопка. Конгресс отменил этот налог в 1868 году, как раз перед хлопковым бумом. [501]
501
Summers, 8; Sven Beckert, Empire of Cotton: A Global History (New York: Knopf, 2014), 274–94; Bensel, 331–32, 343–45.
Конгресс также отказался предоставить Югу субсидии, соразмерные тем, что были предоставлены Западу и Северо-Востоку. Тарифы погашали военный долг Союза, финансировали федеральное правительство и защищали ключевые отрасли промышленности, но, за исключением сахара, они почти не защищали производителей Юга, повышая при этом стоимость большей части потребляемой ими продукции. От 30 до 40 процентов тарифного бремени легло на экспортеров сельскохозяйственной продукции. Они продавали продукцию на незащищенных конкурентных рынках, а покупали товары на защищенном рынке, что приводило к повышению цен. Поскольку хлопок оставался главным экспортным товаром страны, Юг нес непропорционально тяжелое бремя. Федеральные субсидии позволили создать западную железнодорожную систему и улучшить речное судоходство и гавани на Северо-Востоке и Тихоокеанском побережье, но они мало что сделали для Юга, за исключением улучшения судоходства в устье Миссисипи. Реки, порты и гавани Юга получили лишь малую часть средств, выделенных восточным и тихоокеанским штатам, и даже важнейшие дамбы вдоль реки Миссисипи простаивали. До конца века южане утверждали, что банковская система, тарифы и федеральные субсидии на внутренние улучшения дискриминируют Юг, и это действительно было так. [502]
502
Дуглас А. Ирвин, «Тарифы в позолоченном веке Америки», Журнал экономической истории 67, нет. 3 (September 2007): 584, 596; Christopher Morris, The Big Muddy: An Environmental History of the Mississippi and Its Peoples from Hernando De Soto to Hurricane Katrina (New York: Oxford University Press, 2012), 151–64; Bensel, 331–32, 343–45.
Единственным человеком, способным добиться субсидий для Юга, казался Том Скотт, который стал известным как руководитель Пенсильванской железной дороги. Как и Коллис П. Хантингтон, он занимал видное место как на Западе, так и на Юге. В 1870 году Палата представителей приняла резолюцию Холмана, обещавшую не выдавать больше земельных грантов под железные дороги. В 1871 году Палата представителей проигнорировала свою собственную резолюцию и приняла последний огромный земельный грант для компании Скотта Техасская Тихоокеанская железная дорога (которая стала Техасской и Тихоокеанской железной дорогой), чтобы соединить Юг и Запад. [503]
503
Пол В. Гейтс, История развития законодательства о государственных землях (Вашингтон, округ Колумбия: [продается суперинтендантом документов, ГПУ США], 1968), 380–81; Лесли Е. Декер, Железные дороги, земли и политика: The Taxation of the Railroad Land Grants, 1864–1897 (Providence: Brown University Press, 1964), passim, особенно 243–50; White, 123.
Правительства Юга, как демократические, так и республиканские, были вынуждены вновь прибегнуть к использованию скудных ресурсов Юга для достижения процветания. Даже находясь в осаде, радикальные правительства принесли Югу значительную пользу, улучшив общественные институты. Чтобы финансировать эти реформы, радикалы возлагали надежды на железные дороги и хлопок. Они чувствовали, что должны подкачать насос, и поэтому выделили железнодорожным корпорациям государственные субсидии и повысили налоги, чтобы оплатить эти субсидии. Они считали, что у них нет выбора. [504]
504
Фонер, 379–89; Нельсон, 4–6, Саммерс, 9–10, 24–25.
К концу Гражданской войны Юг располагал значительной железнодорожной сетью, большая часть которой полностью или частично контролировалась штатами. Эти железные дороги стали приманкой для привлечения северного капитала на Юг. Правительства южных штатов продавали линии частным корпорациям за гроши в обмен на обещания новых инвестиций для их восстановления и расширения. Они также разрешили железнодорожным корпорациям использовать государственные облигации для привлечения средств, одарили железные дороги земельными грантами, освободили их от налогов и предоставили им особые привилегии на вырубку леса и добычу камня на государственных землях. Штаты предоставляли дополнительный государственный капитал, покупая акции и облигации железных дорог. То, что железные дороги не могли получить от штатов, они запрашивали у графств и городов. Как и на Западе, государственные ресурсы превращались в частный капитал. Было бы чудом, если бы такая политика прошла без коррупции. Чуда не произошло. [505]
505
Саммерс подробно описывает помощь и субсидии, 9–10, 24–25, 29–30, 36, 39–46, 65–84, 87–90, 100–12, 123–36, 168–73, 182–83, 214–17, 236, 243–44; о железнодорожной системе Юга см. William G. Thomas, The Iron Way: Railroads, the Civil War, and the Making of Modern America (New Haven, CT: Yale University Press, 2011); Roger Ransom and Richard Sutch, «Capitalists without Capital: The Burden of Slavery and the Impact of Emancipation», Agricultural History 62, no. 3 (1988): 138–39.
Как и в случае с земельными грантами на Западе, политика республиканских правительств штатов Юга была, по крайней мере на бумаге, правдоподобной. В существующем состоянии многие железные дороги были почти бесполезны; южные республиканцы считали, что отдавать изношенные, разбитые или недостроенные железные дороги, чтобы получить действующие, — это дорогого стоит. Чтобы оплатить субсидии железнодорожным корпорациям, они повысили налоги на землю.
Готовность республиканцев перераспределять ресурсы в пользу корпораций не сопровождалась перераспределением ресурсов в пользу мелких фермеров. Только в Южной Каролине правительство вмешалось, чтобы помочь беднякам получить обесценившиеся земли или земли, конфискованные для уплаты налогов. В других странах, где земля падала в цене, а налоги на нее росли, радикалы надеялись, что перераспределение не потребует вмешательства правительства, кроме налоговой политики. По их замыслу, такое перераспределение земли должно было заменить прямое перераспределение, которого они не могли добиться от Конгресса. Этого не произошло. В целом плантаторская элита не продавала свои земли по бросовым ценам и не лишалась их в результате налоговых сборов. Когда Южная Каролина предоставила облегчение долгового бремени в пользу крупных плантаторов, планы перераспределения потерпели крах в штате, где они имели наибольшие шансы на успех. [506]
506
Nelson, Iron Confederacies, 116, 121; Foner, 328–29, 382–83; Robin L. Einhorn, American Taxation, American Slavery (Chicago: University of Chicago Press, 2006), 107–8, 203–4, 209, 231–35; Wright, 17–50; Summers, 36–46; Thomas C. Holt впервые выдвинул важный аргумент о списании долгов в 1970-х годах в книге Black over White: Negro Political Leadership in South Carolina During Reconstruction (Urbana: University of Illinois Press, 1977), 129–30.