Чтение онлайн

Первые успехи оказались обманчивыми. За исключением федеральных работников, в законопроектах не было механизма, обеспечивающего их исполнение. Законы были заявлениями о благих намерениях. Владельцы крупных заводов и руководители корпораций предсказуемо выступили против реформы, но и мелкие предприниматели тоже. Многие владельцы небольших цехов считали себя такими же производителями, как и их рабочие, но давление конкуренции заставляло их подчеркивать собственные интересы как работодателей. [549]

В Чикаго городские власти и власти штата приняли законы о восьмичасовом рабочем дне, не предусмотрев механизмов их исполнения и наказаний за нарушение. В итоге вопрос был решен на улицах. В мае 1867 года квалифицированные рабочие прибегли к забастовкам, демонстрациям, маршам и моральным уговорам, чтобы заставить работодателей подчиниться закону. Работодатели в основном отказывались: в условиях национализации экономики они не могли ввести восьмичасовой день и при этом конкурировать с производителями за пределами Чикаго, которые этого не делали. В некоторых районах толпы — часто состоящие из мальчиков-подростков, которые составляли значительную часть рабочей силы и часто обеспечивали от 15 до 20% дохода семьи, — закрывали магазины и фабрики, не соблюдавшие закон. [550]

Непокорность работодателей и агрессивность рабочих привели к конфликту либералов и реформаторов труда. Гораций Уайт, редактор «Чикаго Трибьюн», и Чарльз Дана, редактор «Чикаго Репабликэн», в будущем стали ведущими либеральными редакторами нью-йоркских газет, но в 1867 году Дана все еще оставался верен радикальным республиканцам-вигам. Различия в позициях этих двух людей по вопросу о восьмичасовом рабочем дне обнажили двусмысленность понятия «свободный труд» в индустриальном обществе. Свободный труд по-прежнему представлял собой автономных индивидуумов, свободно ведущих переговоры в условиях равенства, но с ростом числа людей, живущих «рука об руку» и зависящих от ежедневной зарплаты, автономии, переговоров и равенства было мало.

Дана поддерживал восьмичасовой день. Его аргументация упиралась в производственно-христианскую суть свободного труда. Республиканец считал, что «создатель богатства имеет первостепенное значение, а не продукт, который он создает». Он поддерживал экономическую программу республиканцев-неофитов и не возражал против вмешательства государства в экономику. [551]

Уайт и «Чикаго Трибьюн» также выступали за свободный труд, но Уайт делал упор на свободу договора. Он апеллировал к универсальным законам политической экономии, которые рабочие так и не смогли понять. Предполагая гармонию интересов между работодателем и работником, он уверял рабочих, что их работодатели справедливо разделят с ними прибыль. Забастовки были порождением беспечных рабочих, сторонников посредственности и безделья. [552]

Либералы считали, что свободный труд освободил всех трудящихся. «Хозяева» уступили место работодателям, которые не могли принуждать работников к труду; кредиторы больше не могли сажать должников в тюрьму, а домовладельцы не могли конфисковать имущество за неуплату аренды. Свобода контрактов была выгодна всем рабочим, белым и черным, но Уайт разглядел новую опасность. Он считал профсоюзы, которые рабочие называли «сотрудничеством для взаимной защиты», формой принуждения. Уайт — и, в большей степени, работодатели и суды — определяли свободу договора как право человека на свободный выбор и инициативу без ненужных правительственных ограничений или вмешательства извне. Закон о восьмичасовом рабочем дне и профсоюзы воплощали в себе и то, и другое. Джордж Макнилл из Национального профсоюза насмехался над подобными аргументами: «Пустой желудок не может заключать контракты». Рабочие, которые «должны продавать свой труд сегодня или никогда… соглашаются, но не дают согласия, они подчиняются, но не соглашаются». Если свободный труд не приносит прожиточного минимума, значит, свободного труда не существует. [553]

Когда вспыхнуло насилие, газеты Chicago Tribune и Republican осудили его и потребовали подавить, хотя последняя продолжала поддерживать забастовку. Газета Уайта «Трибьюн» впала в истерику из-за угрозы собственности и призвала использовать артиллерию против «толпы». Работодатели при поддержке полиции подавили забастовку в июне 1867 года. Ирландские и немецкие рабочие потеряли веру в англо-американских реформаторов, возглавивших забастовку. [554]

Движение за восьмичасовой рабочий день вышло далеко за пределы Чикаго и стало еще одним клином, расколовшим радикальных республиканцев. В Массачусетсе Уэнделл Филлипс, видный аболиционист, воспринял движение как новую борьбу «за открытие, определение и установление истинных и прочных отношений между капиталом и трудом в обществе». Он хотел, чтобы каждый американский ребенок имел «насколько это возможно, равные шансы друг с другом». Каждый человек заслуживал «восемь часов для сна, восемь часов для работы и восемь часов для души». Но другие массачусетские радикалы делали упор на свободу договора и якобы незыблемые социальные законы. Две разные комиссии штата пришли к выводу, что продолжительность рабочего дня должна быть вопросом индивидуального договора и не подлежать вмешательству государства. Амаса Уокер, отец Фрэнсиса Амасы Уокера, был ведущим экономистом Массачусетса, и он провозгласил, что экономические законы — «превыше всех человеческих установлений» — а не законодательство должны определять продолжительность рабочего дня. [555]

Свободный труд обеспечивал идеалы независимости, гражданственности и мужественности, от которых рабочие не хотели отказываться, но до тех пор, пока он оставался связан с идеями свободы договора, он также давал их работодателям мощное оружие. Когда рабочие требовали вмешательства государства для обеспечения рабочего времени, они утверждали, что конкуренции и свободы договора недостаточно для получения справедливых результатов, независимых граждан и процветающих домов. Им придется сообща добиваться того, что они не могут обеспечить индивидуально. В противном случае им придется обратиться к государству и законам.

Конкуренция была идеологическим центром свободного труда, но к 1870-м годам и капиталисты, и рабочие стали с опаской относиться к издержкам конкуренции и все меньше верить в то, что она надежно обеспечивает процветание и прогресс. Рабочие добились реальных успехов во время экономического бума конца 1860-х годов. Инфляция, от которой они сильно пострадали во время Гражданской войны, сменилась дефляцией, которая, хотя и привела к реальным долгосрочным издержкам для экономики, поначалу повысила реальную заработную плату и покупательную способность рабочих. Поскольку это еще не была полностью национальная экономика, заработная плата на Среднем Западе и Западе оставалась значительно выше, чем на Северо-Востоке, в то время как стоимость жизни оставалась ниже на Среднем Западе. Однако по мере совершенствования железнодорожной сети фирмы конкурировали между собой на все больших расстояниях. Снижение заработной платы в одном месте оказывало давление на заработную плату в другом. Конкуренция, которую доктрины свободного труда рассматривали как источник равенства и процветания, казалось, превращалась в проблему, а не в решение. [556]

Уайт был прав в том, что рабочие пытались подорвать конкуренцию путем организации. В период с 1863 по 1867 год в Чикаго возникло девятнадцать новых профсоюзов. Эти профсоюзы были многонациональными, и их члены считали себя частью постоянного рабочего класса. Они уже не считали, как Линкольн, что наемный труд — это преходящий этап в их жизни. Большинство этих профсоюзов просуществовали до 1870-х годов. Они объединились в Чикагскую ассамблею труда и торговли, которая встревожила таких людей, как Уайт. [557]

Заработная плата имела значение для рабочих, но еще большее значение имела их независимость и контроль над своей работой. Когда Партон описывал шахтера, который «начинает работу, когда ему вздумается, работает так быстро, как ему вздумается, или так медленно, и уходит домой, когда ему вздумается и чья „комната“ — это его собственная комната против всего мира», он описывал, как, по мнению американских рабочих, должна проходить работа. Именно это они подразумевали под контролем над работой. Они были гражданами республики, и их независимость не должна была исчезать, когда они вступали на рабочее место.

Свободный труд обещал не просто процветание, а общее процветание, которое вознаграждало тех, кто работал. Однако на самом верху и в самом низу экономической шкалы эти правила, похоже, не действовали. Мало что объединяло Джея Кука, Джея Гулда и Джона Генри — сталевара — кроме железных дорог, меняющейся экономики и все более распространенного мнения, что процветание стало оторванным от труда и что вмешательство республиканцев в экономику даровало огромное богатство тем, кто не работал, зарабатывая на жизнь, и в то же время иногда наказывало тех, кто работал.