Чтение онлайн

Вот он и продает пайки, получает финики. Копит гроши для покупки хаты чи хауса. Скоро месяц, как Гарасим не прикладывался к пайке, питаясь одной баландой. Оголодал, отощал, а не сдается. Видно, вправду говорится, что мечта сильнее смерти.

А хлопцы издеваются над ним:

– Слышь, Гарасим! Говорят, что все хохлы больно хитрожопы. А уж хитрожопее тебя, почитай, нигде на свете нет.

Не так давно мы ругмя ругали Немечину еще и за то, что зябли днем, дрожали от холода ночью. Браним ее и теперь, но уже за удушливые ночи. Мы изнываем, гибнем, сходим с ума. Нет предела нашим мукам.

Яркое солнце накаляет за день крышу и стены. В запертый барак свежий воздух не поступает, ибо единственное окошечко с железной решеткой закупорено. Так как кубатура барака 60 м3, а напихано в него 50 пленяг, то на каждого приходится 1,2 м3. Открытая параша-кибель слишком мала для 50 человек. К середине ночи она наполняется до краев. Вонючая жидкость разливается по выщербленному цементному полу, подтекает под койки, забирается во все щели. Напоенный ее парами горячий воздух душит нас всю ночь напролет. Нечем дышать, некуда скрыться, негде преклонить голову свою.

В журнале «Die Woche» за 1888 г., добытом мною в вошебойке, прочел роман о Евгении Савойском: Prinz Eugen – der edle Ritter 325 . Автор пишет, между прочим, о тактике «голой пустыни» или «выжженной земли», которую в XVII веке применили французы. Они жгли тогда немецкие города и села, опустошали поля, рубили виноградники, угоняли в рабство мирное население. Разумеется, автор с негодованием говорит об этой варварской тактике Людовика XIV 326 .

Значит, Гитлер не оригинален и здесь. Правда, ученик превзошел учителя. Король-Солнце выглядит сейчас желторотым младенцем по сравнению с бесноватым фюрером.

Говорили о том, сколько дней может жить человек без пищи.

– Тыждень 327 , – сказал Плаксун.

– Нет, больше, – возразил Беломар, – дней десять.

– А я знал человека, который голодал 40 дней.

– Брехня.

– Истинная правда. Помню даже фамилию: Шевелёв. Он болел язвой желудка. Врачи решили: «Оперировать поздно, безнадежно». Знакомый сказал: «Есть радикальное средство, но вы не выдержите». – «Какое?». – «Голодать». – «Выдержу». Сорок дней и сорок ночей ничего не ел. Вылечился.

– Совсем ничего не ел?

– Абсолютно.

– Чудно что-то. Даже не верится.

– Почти невероятно, а не выдумка.

Правда, одно дело, когда сам идешь на это, и совсем другое, когда тебя немцы морят голодом. Второе перенести гораздо труднее.

Помню, во дни юности мне приходилось часто голодать. Моя студенческая жизнь была перенасыщена голодовками. В те годы я ел три, а иногда два раза в неделю. Голодал я и позже, но уже, правда, с целью закаливания. Однажды, это было в Свердловске в 1932 году, я в течение 10 суток ничего не ел и не пил. Перенес голодовку легко, на ногах, не бросая работы на Верх-Исетском заводе, куда каждый день ходил пешком из центра города.

Может быть, эта закалка сделала меня менее подверженным психозу голода.

Днем солнце накалило кровлю, стены, раздвижные железные двери. Вечер и ночь не принесли прохлады. В бараке невыносимая жара, спирающая грудь духота, вонь. В горле сухо, тело горит, нервы натянуты до предела.

А тут еще, неведомо по какой причине, у Вершинина заболел живот.

– Ребята, разрешите сходить в парашу!

– Лежи. Параша не для того дела.

– Ребята, мочи нет.

– Терпи. Раньше-то о чем думал? Мог бы сходить до восьми часов.

– Тогда не хотелось, а сейчас терпежу нет.

– Не знаю, откуда только у тебя берется. Тут по неделе не ходишь, а у него живот болит.

– Верно говоришь, ходить-то ведь нечем.

– Хлопцы, пустите! Ой, не могу больше!

– Тебе говорят, Удмурт, не смей!

Головы поднялись, руки протянулись к Вершинину, пытаясь его удержать. Он вырвался и присел над парашей. Зловонный воздух стал еще плотнее, гуще, удушливее.

– Сволочь, Удмурт черножопый! Видать, ты заодно с фрицами. Ты хочешь, чтоб мы задохнулись в бараке, как в душегубке!

Припадок безумной ярости охватил всех. Соскочив с коек, бросились к Вершинину и стали его бить, сопровождая удары истерическими воплями. Потом, свалив на землю, топтали Удмурта ногами. Били, топтали и выкрикивали злобные слова, выражавшие самые нелепые, сумасшедшие мысли. Можно было подумать, что он, единственно он – виновник всех наших несчастий.

– Ребята, не троньте, – взмолился Вершинин, – не бейте меня! Я накрою парашу своим одеялом.

– Вот тебе параша, вот тебе кибель. Из-за вас, черножопых, страдали раньше, страдаем теперь!

Расправа продолжалась.

Но вот затихли злобные крики, неистовые вопли. Наступила реакция.

В эту ночь никто не мог уснуть. Измученные пленяги долго ворочались на лежанках, метались, били ногами поперечину койки, всхлипывали, стонали, изрыгали хулу всем и вся.

– За что? Чем виноват? Перед кем? За какую вину такие муки?

– Зачем я жив остался? Почему не подцепила меня на фронте поганая фрицевская пуля?

– Скорей бы подохнуть! Чем так мучиться, лучше смерть в газвагоне.

– Мамо, маты ридна! Чи чуешь ты, як стогне, як гине твоя кохана дитына? 328

В команде есть люди, заслужившие благоволение шефа – экстрапайку. Но их немного, и они у нас не в чести. Каждый пленяга норовит учинить им какую-нибудь пакость, вынуть и спрятать резцы, утащить штангель 329 и лекала, пережечь мотор, испортить станок.

Подавляющее большинство нашего брата не работает, а маскируется, просиживает в аборте (уборной), прячется в кеселе (котле) или в других ферштеках (потайных местах). Когда же нас вылавливают и приводят к рабочим местам, мы заставляем станки работать вхолостую, ломаем сверла и резцы, долго их точим.

Отношение немцев к такому скрытому саботажу – презрительно-благожелательное. Презирая нас якобы за исконную русскую лень, они тычут нам в нос своим истинно немецким трудолюбием. Вместе с тем они довольны нашей медлительностью, ибо в противном случае шеф будет их подгонять. «Ду мусс иммер шаффен, дамит бевайзен, дасс дойче арбайтер ист арбайтслюстигсте менш ин дер вельт!» 330

Они постоянно твердят нам: «Русские не умеют работать так, как работаем мы – немцы».