Чтение онлайн

Вот она, «лествица» классово-расовых отношений в ариизированной Германии.

– Вы неохотно и однословно отвечали на мои вопросы, – говорит Фриц Штайнбрешер, – но я сразу понял, кто вы.

Ему вторит Адам:

– Ваша сдержанность только подтвердила мои первые впечатления и предположения. Не пытайтесь возражать. Я замечаю, что вы имеете влияние на своих товарищей. А меня не бойтесь: я тоже коммунист.

Они думают, что я Agent von Stalin 304 , имеющий секретное поручение вести пропаганду и завязать связи с подпольем.

Ах, если бы только существовало подполье! Но мне думается, что КПГ, как организованной политической силы, в Германии нет. Часть ее членов физически уничтожена, часть эмигрировала, часть в кацетах, часть покоричневела, а немалая часть уподобилась премудрому пескарю 305 . Что же касается таких людей, как Фриц и Адам, то у них ничего нет, кроме антифашистских взглядов и настроений. Во всяком случае, они не отваживаются на смелые поступки и серьезные действия.

Вспомнилась беседа с A. B. Поздняковым в 1940 г.

– Я, Георгий Николаевич, только что с пленума райкома партии. Слушали доклад члена ИККИ 306 .

– Интересно?

– Очень. Оказывается, наша братская КПГ замечательно работает в подполье: печатаются газеты, разбрасываются листовки, действуют тайные радиопередатчики. Солдаты ненавидят фашистов. Если Гитлер нападет на нас, то немецкие солдаты повернут свое оружие против него.

– Болтовня.

– То есть как болтовня? Ведь это слова ответственного товарища, члена ИККИ.

– А болтает он безответственные благоглупости. Нам нужно рассчитывать только на свои силы, а не на помощь КПГ. Имейте в виду, что солдаты гитлеровской армии будут упорно драться с нами.

Вот где подлинная правда. С иллюзиями же и с шапкозакидательством надо жестоко бороться, ибо они могут дорого нам обойтись.

Эта беседа была перед войной. Сейчас вижу, что иллюзии тех лет нанесли нам огромный ущерб.

Фриц Штайнбрешер хочет выведать мое отношение к Германии, мои чувства к ней. Он начинает исподволь.

– Дойчлянд ист шене лянд, ништ вар? 307

– Вас майнен зи: дойче натур? 308

– Я, натур аух 309 .

– Вайс нихт бешайд. Ихь кенне нур унзере галера унд зонст гар нихт 310 .

– Унд дойче культур? 311

– Фюр михь унд майне камраден дойче культур ист: хунгер, цвангзарбайт, целле, кацет, бешимфен унд книпель 312 .

– Филляйшт, зи хассен Дойчлянд? 313

– Об хас ихь?… Маг зайн. Я, ихь хасе… унд либе 314 .

Кажется, Тибулл сказал: Amo et odo 316 . Вот слова, которыми можно выразить мое отношение к Германии. Люблю Германию, давшую человечеству сокровища гуманистической культуры. Ненавижу Германию, зачумленную человеконенавистничеством.

Бьет девять. Вожделенный час фриштыка 317 .

С душевным трепетом приступаем к дележке паек. Плаксун перерезает килограммовую буханку вдоль, потом каждую половинку на три части. Пять частей он выкладывает в ряд, а от шестой отрезает добавки для уравновешивания паек.

– Ну как, добре?

Все горят нетерпением, но каждый боится промахнуться.

– Отбавь отсюда, добавь сюда.

– Ну теперь?

– Ця малэнька.

– Куда еще добавить?

– Кажись, равные. Ну давай, Беломар, отворачивайся.

– Кому?

– Мне.

– Кому?

– Тебе.

– Кому?

– Георгию.

– Кому?

– Гарасиму.

– Кому?

– Халиму.

– Всё, фетишь 318 .

Начинается второй акт священнодействия. У каждого выработался свой ритуал, свои приемы обращения с пайкой. Удмурт (прозвище Вершинина) делит ее на 8 частей. Семь долек он рассовывает по карманам (через час по чайной ложке), а восьмую съедает тут же на месте. Проглотив кусочек, хлопнет себя по впадине, где полагается быть пузу, и скажет пресерьезно:

– Уф, наивься!

Быстро расправляется с пайкой Беломар. Слизнув последнюю крошку с ладони, он грустно скажет:

– Считай, день прошел, пайка съедена. Ждешь, ждешь этого мгновения, как светлого праздника, а счастье пролетит, как сон.

Машкин срезает ажурные листики. Они не толще ватмана. Обильно умастив их солью, ворованной у Кайдля, он старательно растирает ее черным пальцем. Потом сосредоточенно откусывает микрокусочки и долго со смаком жует.

– Мишка, – раздраженно говорит Саша Романов, – перестань! Прекрати свои фрицевские штучки. Кушай по-русски, а то сброшу с лавки.

– А тебе какое дело? Моя пайка, ем как хочу.

– Противно смотреть на твои немецкие манеры, точно фрауя 319 какая. Ты, наверно, не русский, а фольксдойч.

– Сам ты фольксдойч. А вот назло тебе буду есть как фройляйн.

– Ну и упрямый же ты осел. А ну, слазь с лавки!

Машкина спихивают на пол. Однако эта мера не помогает: он упорно продолжает свое колдовство с пайкой.

Садо (Васько), получив пайку, тут же прячет ее за пазуху, садится на корточки и сосет пустую трубку. С двумя вещами Садо не расстается: с котелком и с трубкой. В котелок он получит митагсбаланду и понесет ее в цех, маскируя себя и свое богатство. Потом сюда же вольют его вечернюю порцию. Садо поставит котелок на печку, всыпет сюда же искрошенную пайку и долго-долго мешает варево, подливая все время воду. Когда в 20-00 прогонят в барак и запрут, кончится сейрам и начнется байрам 320 Садо.

Прячет пайку и Верченко. В будни он совсем не ест хлеба. Зато к воскресенью у него накапливается семь паек. Вот тут-то и наступает для Верченко великдень 321 .

Но всех превзошел Гарасим Самборский. Сей охохлаченный поляк совсем не ест хлеба.

Чому?

Тому, шо вин дуже «мондрый» 322 . Вин бажае усих перемондрить: и нимцив, и русских, и навить смерть. Думка у його така: як переможе Гитлер – купляю соби хату на Украини; як переможе Сталин – купляю хаус у Нимечини та заживу бауэром. Так чи нэ так, а усё гарно 323 .