Чтение онлайн

— Звучит как шарада, — задумалась Анна.

— И всё-таки основная идея ясна, — уточнил Адриан. — А идея такая, что Египет всё ещё жив в Риме и здравствует, а его божества получают должные почёт и уважение.

— Не может быть, — не поверила Анна. — Это же XVII век, эпоха Ренессанса, просвещения. Европа давно уже была христианской.

— И тем не менее тайные языческие знаки и символы находятся на центральном месте на всех великих постройках Рима, да и вообще Европы, — уверил её Адриан. — Гильдии каменщиков, или масонов, производивших строительные работы, равно как и заказчики, прекрасно знали, что стоит за этими символами. Почти в каждом европейском соборе можно видеть Исиду и её сына Гора с нимбами на головах, сияющими, как солнце, и в окружении двенадцати знаков Зодиака. Имена им даны новые — Мария и Иисус, но по сути ничего не изменилось — это поклонение силам природы, вечный, исконный поиск бессмертия, выраженный в идее прокреации, размножения. Митра, бог солнца, всегда являлся истинным богом Рима. Под каждым великим собором Рима можно найти святилище Митры. Доминиканцы, когда получили в своё владение храм Минервы, возродили празднование традиций, связанных с этим храмом. Каждый год монашки, эти новые жрицы храма, устраивали хороводы и оплакивали Гора-Хоруса-Христа.

— И всё же, Адриан, я так и не поняла, почему здесь появился этот слон.

— Дело в том, что, как я уже сказал, раньше на этой площади стоял храм Минервы. А ещё раньше — храм Исиды и Венеры. Некоторые зовут это эволюцией религии. Сегодня здесь церковь Марии. И обелиск по отношению к ней располагается точно так же, как располагался он по отношению к языческим храмам.

— Но почему это так важно? — поинтересовалась Анна.

Адриан посмотрел на неё испытующе.

— Что символизирует обелиск? — задал он ей вопрос.

— Солнце — ты же говорил.

— Это уже вторичный образ, — объяснил Адриан. — Во-первых, обелиск — это мужской символ, фаллос. Слово буквально означает «пенис Ваала», или «пенис Солнца». Иезуитский учёный Афанасий Кирхер в своей книге «Обелискус Памфилиус» пишет об этом. Дело в том, что в древности культ солнца был неразрывно связан с поклонением Царице неба — его спутнице — Астарте, Артемиде, Минерве и прочее. Культ этот был популярен везде — даже премудрый Соломон приносил курения на алтарь Царицы небес. Солнце и луна, день и ночь, мужское и женское начала — всё это и придавало древней религии её притягательность, динамизм, скрытый эротизм. И, конечно же, апофеозом этой религии было слияние мужского и женского начал. Отсюда и узаконенная и прославленная храмовая проституция, отсюда же пенис перед церковью.

— И всё же я не понимаю, — несколько смутилась Анна всеми этими эротическими образами, — какое отношение имеет обелиск к церкви, а слонёнок — к обелиску?

— Обелиск ставили перед храмом таким образом, чтобы утром при восходе солнца его тень падала прямо на центральную дверь храма. Это символизировало половой акт между мужским и женским божественными началами. Отсюда асимметричное расположение на площади и диспропорциональный размер слона.

Анна отчётливо представляла теперь, как поднимающееся над горизонтом на востоке солнце бросает долгую тень на дверь церкви. И так будет всегда, пока крутится Земля и стоит слонёнок. Законы математики царили и тут.

Они оставили хулиганствующего слонёнка позади и зашагали в сторону громады Пантеона.

Прогулка должна быть свободной от всякой цели. Прогулка ради прогулки.

Пол Кли. «Педагогические размышления», 1924

2007, 14 сентября, Рим

Этим утром Анна проснулась позже обычного. Она села и выпрямилась на постели и посмотрела на своё отражение в большом, старинной работы зеркале, как будто хотела убедиться, что это действительно она. Анна окинула мысленным взглядом последние несколько дней. Фактически каждый день теперь она встречалась с профессором, и её страх начинал уступать место любопытству и даже восхищению. Профессор уже не казался ей опасным человеком — просто очаровательный чудак, совершенно помешанный на архитектуре и древних преданиях. Анне было с ним интересно, и впереди у неё было ещё достаточно времени, чтобы заняться поисками подземелья. Но думать об этом не хотелось.

Она ещё раз взглянула в зеркало, которое отражало на своём веку немало, и подумала о том, что неплохо бы причесаться и позавтракать.

«А сначала — принять душ», — решила она.

Душ был с электронным программным управлением, и на Анну обрушивались попеременно тропический ливень и острые иголки тонких струй, речной водопад и твёрдый ритмичный пульсар, вдогонку за которым торопилось сердце. Анна поймала себя на том, что поёт песенку про отважного капитана: «Капитан, капитан, улыбнитесь…».

«Интересно, все ли люди поют под струёй воды?» — подумала она, выходя из хрустальной кабины и вытираясь большим белоснежным полотенцем. Она слегка подсушила волосы и причесала их, ещё влажными, назад. Затем прошла в комнату и без долгих раздумий облачилась в лёгкое летнее платье белого цвета и белые сандалии.

Анне повезло с фигурой — даже в этих плоских сандалиях она выглядела так, словно шла на каблуках. Белизна тонкого материала платья оттеняла равномерный загар, которым она успела покрыться за время своего пребывания в Риме. Когда выходила из комнаты, испытывала сама в себе чувство гармонии и совершенства.

Она не стала заказывать завтрак в номер, не стала и дожидаться лифта — легко, с удовольствием сбежала вниз по лестнице. В фойе поприветствовала дежурного клерка и швейцара и, чувствуя на себе их обжигающие взгляды, прошла на террасу ресторана, где росли пальмы, апельсиновые и лимонные деревья, розы и всевозможные плетущиеся растения, большинство из которых сейчас цвели. Здесь же, на террасе, был устроен ресторан для постояльцев отеля. Запах свежего кофе и жареных яиц смешивался с запахом земли и цветов.

Большинство проживающих давно уже позавтракали и отправились бродить по Риму. Анна съела свежеиспечённый пончик, потом ещё круассан со свежим земляничным джемом, запила всё это чашечкой кофе латте и тоже поспешила на улицы Вечного города.

Она давно усвоила науку прогулок в одиночестве — чтобы сполна насладиться прогулкой, надо, непременно одной, пройти одним и тем же путём много раз, в разное время дня, привыкая к маршруту, приручая его, постепенно влюбляясь в улицы и здания, краски, запахи, людей и ритм. За последние несколько дней Анна проложила для себя немало новых маршрутов. Этим утром она выбрала тот, что проходил через пиаццу Навона и пиаццу Кампо-ди-Фиори, затем шёл вдоль реки до моста Систо, пересекал его и вёл далее к площади Трастевере, на которой располагалась самая древняя в Риме христианская церковь. С профессором она встретится только в три часа дня. У неё была масса свободного времени, и такое чувство, что сегодня с ней произойдёт что-то удивительное, радостное. Впрочем, подобное она переживала и раньше — и ничего не происходило.

Гуляя, Анна примечала, как меняются впечатления от прогулки в зависимости от времени дня. В утренние часы пиацца Кампо-ди-Фиори наполнялась торговцами цветами, оправдывая своё исконное имя. Тогда всё здесь одевалось в цветы, и даже после того, как к полудню торговцы покидали свои места, запах тысяч растений ещё долго витал в воздухе. После полудня площадь превращалась в оживлённый рынок, на котором торговали всем — от оливок до носков. А к вечеру площадь наводнялась молодёжью — Анна выяснила, что пиаццу со всех сторон теснят ночные клубы и бары. И только в самую глубокую ночь, ближе к утру, площадь ненадолго затихала и погружалась в короткий сон. Через несколько часов здесь встретят рассвет торговцы цветами, и свежесрезанные розы, лилии, хризантемы, гвоздики и десятки других цветов своими ароматами будут приветствовать новый, возможно последний, но оттого не менее прекрасный день своей жизни.

За всей этой ежедневной круговертью следил с пьедестала Джордано Бруно — как наблюдал он когда-то движение звёзд в небе. Анна со школьной скамьи помнила, как инквизиция сожгла учёного на костре за то, что он не отрёкся от своего открытия. Бронзовый Джордано Бруно стоял на том самом месте, на котором это произошло, стоял, повернувшись лицом в сторону Ватикана, как будто ожидая какого-то ответа, объяснения. Анна ещё раз глянула на грустного Джордано, напоминавшего ей чем-то Адриана, и свернула в знакомый уже лабиринт улиц. Бесконечные продуктовые магазины, бутики и кафе использовали каждый квадратный сантиметр, запружая и без того узкие улочки ящиками, стеллажами, столами и стульями.