Чтение онлайн

– О единородный сын мой, да не узрят очи мои отсечения твоей головы!

Казнь совершилась прежде над отцом. Тогда юноша поднял отрубленную голову своего отца и громко молился, благодаря Бога за то, что он сподобился умереть с отцом неповинно. Затем он приложился к голове отца и склонил свою на плаху. Так рассказывает Курбский об этой казни.

Еще несколько бояр было казнено в тот же день; двух бояр, по приказу царя, постригли в монахи. У многих дворян и боярских детей отняты были имения, других сослали из Москвы. За верность некоторых, не подвергшихся никакой опале, но казавшихся царю почему-либо сомнительными, должны были ручаться их родичи и друзья, обязываясь в случае измены вносить за них огромные деньги.

Иван IV. Парсуна. XVI в.

После этой расправы царь принялся устраивать свою дружину. Ему помогли в этом деле новые ближайшие его советники: Алексей Басманов, Малюта Скуратов, князь Афанасий Вяземский и другие любимцы. К ним приводили сильных молодых людей незнатного происхождения, из служилого сословия. Царь главным образом разведывал, кто они и с кем в родстве. В дружину вербовались юноши безродные, не имевшие никаких связей с именитыми боярами, притом удалые, готовые на все; они должны были давать присягу служить одному только царю верою и правдою, доносить на изменников, не водить дружбы с земскими людьми, не знать даже ни отца, ни матери, ведать только одного царя. За это государь их щедро наделял поместьями и имуществом, так что они из безродных бедняков обращались в зажиточных помещиков. Земли и имущества давались опричникам в тех городах и волостях, которые по распоряжению царя отходили в опричнину. Прежние же помещики и владельцы (числом до 12 тысяч) должны были выселиться отсюда в поместья, отведенные им в земских волостях.

Навербовал себе царь в свое «опричное» войско сначала 1000 молодых людей, но скоро это число возросло до 6000 человек. Верхом на лихих борзых конях эти молодые удальцы в блестящем вооружении казались очень красивы; но скоро они стали всем земским людям и страшны, и ненавистны. Ужасную службу должны были они служить царю. По приказу его они привязывали к седлам собачьи головы и метлы: это было знаком того, что они должны, как псы, грызть царских лиходеев и выметать крамолу из Русской земли.

И для царя, и для царства дело необходимое искоренять всякое зло, находить лиходеев и отнимать у них всякую возможность творить лихо, необходимо крамолу выметать из своей земли. Так, наверно, думал царь, вербуя себе опричников, так, конечно, думали и многие новобранцы-опричники. Но беда в том, что вся их служба только в том и была, чтобы находить крамольников и изменников: кто из опричников их не находил, тот, стало быть, плохо свое дело делал; кто часто доносил, того хвалили за усердие и щедро награждали. Стали опричники усердствовать, чтобы не даром жалованье от царя получать, не напрасно его милостью пользоваться, старались во что бы то ни стало найти крамолу. Чуть кто покажется им подозрительным, на того и доносят. Многие опричники корысти ради пускались и на обманы, облыгали нелюбимых царем людей, винили их в небывалых винах, придумывали сами улики; а царь верил своим опричникам больше, чем кому-либо, по их обвинениям, без настоящего суда, казнил обвиненных, да еще часть имущества казненных давал в награду доносчикам. Ложный донос и клевета, таким образом, оказывались не только делом безопасным, но и очень выгодным: оправдаться оклеветанному без правого суда было очень трудно, а обвинителя царь хвалил за усердие и награждал. В этом и было главное зло. Вот почему «опричники», или «кромешники» (от слов: опричь и кроме), как звали их в народе, стали скоро всем и страшны, и ненавистны.

Царь не остался в Москве, а водворился в Александровской слободе. Тут были устроены большие царские палаты. Они были обведены рвом и валом, так что представляли настоящую крепость. Никто без ведома царя не смел ни въехать туда, ни выехать. Подле царского двора была слобода, где на отдельных улицах жили опричники, купцы и прочие. В трех верстах от царского двора стояла воинская стража. Кругом слободы на большом пространстве тянулись леса.

Царь, видимо, решился вконец сломить боярство. Дед и отец царя покончили с уделами, собрали всю русскую землю под властью Москвы, но зато в Москву собрались и потомки удельных князей, стали боярами у московских государей. Иван III и Василий III любили больше пользоваться услугами людей незнатных, выслужившихся, дьяков, и хоть приучили и знатных бояр княжеской крови преклоняться пред собою, но не очень-то доверялись им и явно недолюбливали их. Зато в малолетство царя Ивана именитые бояре подняли было голову, стали хозяйничать в государстве, но хозяйничали, на свою беду, дурно, своекорыстно; народ возненавидел боярское правление; завели бояре между собой, как их предки, удельные князья, споры и распри из-за власти, из-за мест. Царь приходил в возраст, а бояре по-прежнему своевольничали; хотели править его именем, тщеславились своим знатным происхождением, своими заслугами, ни во что не ставили государя, да притом и ненадежны были, готовы были ему изменять ради своих выгод. Понимал также царь, что ему, окруженному такими боярами, не утвердить такого самодержавства, какого ему хотелось. Он решился сломить боярство. К этому побуждали его и личная ненависть, и политический расчет: он хотел довершить дело своих предков, поднять власть государя на самую большую высоту, чтобы не напрасно говорилось в народе: «един Бог на небе, един царь на земле». Недаром Иван Васильевич короновался царем; недаром любил он прописывать в грамотах длиннейший и пышный титул свой; недаром он старательно вычитывал из священных книг и летописей все, что касалось самодержавной власти, и даже производил свой род от римского императора Августа.

Непомерное властолюбие, страх за свою жизнь и ненависть к боярам – вот что побудило царя завести опричнину, удалиться из Москвы, засесть в укрепленном дворце в Александровской слободе с надежными слугами, приняться за выполнение страшного своего замысла – истребить не только крамолу, но и все, что могло хоть сколько-нибудь мешать самодержавию, особенно же знатных бояр, дерзавших возноситься своим происхождением, искавших власти.

Александровская слобода скоро обратилась как бы в становище охотников, откуда отряды их время от времени выезжали на ловлю лиходеев и изменников. Сюда беспрестанно привозили добычу, и перед глазами царя производились страшные пытки. В ужасных муках иные из несчастных винились в небывалых проступках, возводимых на них опричниками, и тут же совершались над невиновными ни в чем беспощадные, мучительные казни. Кровавые зрелища пыток и казней губительно действуют и на мучителей: человеческое чувство у них тупеет, они дичают, кровь и мучения начинают им даже нравиться. Жестокость и страсть к кровавым зрелищам, очевидно, росли и в царе, и в приближенных его; ум его туманился; но совесть, видимо, по временам мучила его; он часто и долго молился, любил церковную службу.

Опричник

Странная затея, между прочим, пришла ему в голову: задумал он обратить свой дворец в монастырь, выбрал из опричников 300 самых лихих, назвал их иноками, себя игуменом, князя Вяземского келарем, Малюту пономарем. Поверх своих блестящих кафтанов они надевали черные монашеские рясы, на головы скуфейки, или тафьи. Рано утром, в четвертом часу, царь ходил с царевичами и Малютою на колокольню и благовестил. Опричники-иноки под страхом наказания спешили к заутрене. Служба длилась до б или 7 часов. Царь в церкви сам пел, читал, молился и так усердно бил поклоны, что на лбу его оставались часто синяки. В 8 часов начиналась обедня; в 10 часов садились за братскую трапезу, за которой братия пила, ела досыта: всякого яства, вина и меду было вдоволь. Во время трапезы царь, стоя, читал вслух из поучительных книг или Библии; обедал он сам позже. Во время обеда любил беседовать со своими приближенными о вере и выказывал при этом очень большую начитанность и память. После обеда дремал или отправлялся в темницу смотреть на пытки; казалось, они забавляли его; нередко он возвращался с пыток веселым, разговорчивым, шутил. В 8 часов шли к вечерне; затем в десятом часу царь удалялся в свою спальню; здесь три слепца-сказочника по очереди рассказывали ему сказки, пока он не засыпал. Вскоре после полуночи он просыпался и начинал день молитвою.

Случалось, что в церкви царю делались доклады, и он тут же во время богослужения отдавал приказы – иногда насчет пыток и казней. Бывали случаи, когда по приказу его иноки-опричники, даже не сбросив с себя монашеских мантий, вскакивали на коней и с дикими криками неслись грабить двор какого-нибудь опального боярина и чинить ему кровавую расправу.

Свою жизнь царь разнообразил время от времени объездами, посещал монастыри, осматривал крепости, тешился охотами; особенно любил он медвежью травлю. Когда являлось в Москву какое-нибудь важное иноземное посольство, он приезжал сюда и торжественно, во всем величии своей власти, принимал послов в Кремлевской палате.

Н. В. Неврев. «Опричники». XIX в.

Когда все в трепете и ужасе притихло пред страшной царской грозой, когда бояре даже у себя дома не осмеливались выразить вслух свой страх и скорбь, опасаясь слуг, часто доносивших и клеветавших на своих господ, когда все трепетало перед опричниками, жадно стерегущими свою добычу, тогда неожиданно раздался на Руси смелый голос, осуждавший непомерную жестокость царя.

Беспредельна была власть государя: он был волен в жизни и смерти каждого подданного своего; правда и суд были в его руках; но и над ним была высшая Божия правда. Во имя этой-то правды и заговорил митрополит Филипп. После митрополитов Макария и Афанасия, которые очень смиренно держали себя пред царем и только изредка осмеливались «печаловаться» об опальных, то есть просить царя о милосердии к ним, по воле царя в митрополиты был избран Филипп.

Он происходил из знатного боярского рода Колычевых. В малолетство Ивана Васильевича его взяли ко двору, но был он здесь недолго и тридцати лет удалился в Соловецкую обитель (на Белом море) и там постригся. Лет через десять возвели его в сан игумена. Филипп сделал для обители очень много и своими средствами, и распорядительностью; монастырь при нем достиг цветущего состояния: он соорудил две каменные церкви, кельи, больницы, осушил болота, устроил каналы, дороги и прочее. Молва о деятельном игумене самого отдаленного северного монастыря широко распространялась между православным людом. По делам монастыря Филипп посетил Москву в лучшую пору царствования Ивана Васильевича и понравился ему. Когда царь вспомнил о Филиппе и предложил его в митрополиты, то все духовенство и бояре сказали, что трудно было бы и найти более достойного пастыря церкви, чем он.

По царскому приказу он прибыл в Москву. Царь принял его очень милостиво, с большой честью пригласил к своему столу, но когда предложил ему принять сан митрополита, он отказался и смиренно просил отпустить его в Соловки. Царь настаивал. Тогда Филипп смело сказал:

– Я повинуюсь твоей воле, но отмени опричнину: иначе быть мне митрополитом невозможно!

Государь разгневался. Казалось, дело не сладится; но епископы умоляли, с одной стороны, царя не гневаться, а с другой, Филиппа согласиться. Филипп уступил усиленным просьбам и даже согласился дать письменное обещание не вмешиваться ни в опричнину, ни в обиход царской домашней жизни. Верно, он надеялся, что и при этих уступках ему удастся много пользы принести родной земле. 25 июля 1566 г. торжественно в Успенском соборе, в присутствии царя, совершилось поставление Филиппа в митрополиты.