Родная старина
Шрифт:
«Когда Бог избавил израильтян от рабства египетского, то вспомни, кого поставил властвовать, священника или многих правителей? Одного Моисея поставил властителем, а священствовать велел Аарону, а в мирские дела не вмешиваться. Когда же Аарон стал вмешиваться, тогда отпали люди даже от Бога. Когда Илий-жрец взял на себя и священство, и царство, то и сам, и сыновья его погибли злою смертью и весь Израиль побежден был до дней царя Давида!»
Затем в письме приводятся примеры из истории Рима, Византии, Италии в доказательство того, что и могучие царства гибли от разделения власти и подчинения царей вельможам. «Иное дело, – говорится далее, – душу свою спасать (стать иноком), иное – заботиться о душе и теле многих; иное дело – святительская власть, иное – царское правление. В монашестве можно быть подобно агнцу смиренному или птице, которая не сеет, не жнет и в житницы не собирает; царское же правление требует страха, и запрещения, и обуздания… «Горе, – говорит пророк, – дому тому, которым многие обладают». Видишь, – обращается Иван Васильевич к Курбскому, – что владение многих подобно женскому безумию!»
Далее царь корит Курбского за то, что он называет изменников доброхотными. «А что ты писал, «за что я сильных в Израиле побил и воевод, данных нам от Бога, погубил разными смертями», – так это ты писал ложно, лгал, как отец твой дьявол научил…
Кто сильнейший во Израиле, не знаю; земля правится Божиим милосердием, Пречистой Богородицы милостию, всех святых молитвами и родителей наших благословением и, наконец, нами, государями, а не судьями и воеводами. Если я и казнил разными смертями воевод своих, так их у нас множество и кроме вас, изменников. Своих холопов вольны мы жаловать, вольны и казнить… В иных землях сам увидишь, сколько зла творится злым: там не по-здешнему! Это вы своим злобесным обычаем утвердили, чтоб изменников любить: в иных землях их казнят, тем и власть утверждается. А мук, гонения и смертей различных ни на кого я не умышлял, а что упомянул ты об изменах и чародействе, так собак таких всюду казнят!»
После этого в письме подробно припоминает Иван Васильевич о тех обидах, какие он терпел от бояр в детстве, о тех смутах и беззакониях, какие творили они после смерти матери его. Глубоко запали в память Ивана Васильевича разные даже мелочные случаи, поразившие его в детстве.
Припоминает он о самоуправстве и насилиях бояр над близкими ему людьми; затем говорит: «Нас же с единородным братом, святопочившим Юрием, держали как посторонних и убогих детей. Каких только лишений не вынес я в одежде и пище?!
Вспоминаю хоть это одно: играю я в детстве, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись и положив ногу на постель нашего отца… Кто может вынести такую гордыню? Трудно исчислить, сколько страданий вынес я в детстве! Много раз поздно ел не своей вине… Что сказать о казне (имуществе) родительской? Все лукаво расхитили, будто детям боярским на жалование, и деда нашего бесчисленную казну и отца себе захватили… Наковали себе сосудов золотых и серебряных и имена родителей своих на них вырезали, будто это их родительское добро… А о казне дядей наших что и говорить? – Все себе расхитили!..»
Припомнив московский пожар и народный мятеж, царь говорит о том, как «собака» Алексей (Адашев) и поп Сильвестр, который «восхитился (увлекся) властью, как Илий жрец», сблизились с ним; как Сильвестр с Алексеем сдружился и «стали они между собою тайно от нас, – говорит царь, – советоваться о делах, считая нас неразумными»… Припоминает царь, как эти советники на все места поставили своих угодников. «Все они по своему хотению творили. Что бы мы ни посоветовали, хотя и благое, – все это им казалось непотребным; они же хотя бы и что дурное советовали – все считалось благим… Даже в домашней жизни, – с горечью прибавляет царь, – все творилось по их хотению, я же был не в своей воле, словно младенец! Разве это противно разуму, что я в зрелом возрасте не захотел быть младенцем?»
Дальше царь в своем письме корит бояр, что они не оберегали его, как следует, во время казанского похода, что во время его болезни не хотели по его требованию присягать его сыну, хотели воцарить Владимира, питали вражду к царице Анастастии. «Таково их доброхотство к нам!» – восклицает царь.
«Ты их, тленных людей, называешь предстателями у Бога… Ты еллинам (язычникам) уподобляешься, осмеливаясь тленных людей называть предстателями… Мы же, христиане, знаем христианскую Пречистую Владычицу Богородицу; затем предстатели – все небесные силы, архангелы и ангелы; затем молитвенники наши пророки, апостолы, святые мученики… Вот предстатели христианские! И нам, царям, носящим порфиру, неприлично называться предстателями…
Ты же не стыдишься тленных людей, притом изменников, называть предстателями!.. А что писал ты, будто те «предстатели прегордые царства разорили и проч.», то это разумно сказать только о Казанском царстве, а около Астрахани и близко вашей милости не было… В том ли состоит храбрость, чтобы службу считать опалою? Когда вы ходили в поход на Казань без понуждения, охотно? Вы всегда ходили, как на бедное хождение… Когда истощились запасы под Казанью, вы, постояв три дня, уже хотели вернуться, если бы я не удержал вас… Если бы при взятии города я не удержал вас, сколько бы вы погубили православного воинства, начавши бой невовремя? А потом, когда милостию Божиею город был взят, вместо того, чтобы порядок водворять, вы кинулись грабить! Это значит прегордые царства разорять, как ты безумно и надменно хвалишься!..» Затем царь корит бояр за то, что и во время Ливонской войны они плохо делали свое дело, как рабы, с понуждением, а не по собственной воле…
Исчислив все недостатки бояр, действительные и мнимые, Иван Васильевич говорит: «А за такие ваши заслуги, как сказано выше, вы достойны были многих опал и казней; но мы еще милостиво вас наказывали… Если бы я по твоему достоинству поступил, – ты к нашему недругу не уехал бы!..»
«Кровь твоя, говоришь ты, пролитая иноплеменниками за нас, вопиет на нас к Богу». Это смеха достойно! Не нами, а другими пролитая на других и вопиет. Если и пролил ты кровь в борьбе с супостатами, так сделал ты это для отечества. Не сделай ты этого, ты не был бы христианин, а варвар. Во сколько раз больше наша кровь вопиет на вас к Богу, нами самими пролитая не ранами, не каплями, но многим потом и многим трудом, каким вы отягощали меня сверх силы! И от вашей злобы вместо крови много слез наших излилось, еще больше воздыханий и стенаний сердечных; оттого получил я и боль в пояснице!»
Затем царь презрительно отзывается о заслугах Курбского, корит его за неудачу под городом Невелем и потом прибавляет: «Военные твои дела нам хорошо ведомы… Не считай меня неразумным или младенцем по уму. Не думайте также меня «детскими страшилами» напугать, как прежде делали с попом Сильвестром и с Алексеем…
«Лица твоего, пишешь, уже не увидеть нам до дня Страшного суда Божия»… Да кто и захочет такое ефиопское лицо видеть?!
«Убиенные, говоришь, предстоят у престола Божия», и это помышление твое суемудренно; по словам апостола: «Бога никто же нигде же не виде». Вы, изменники, если и вопиете без правды, ничего не получите… Я же ничем не хвалюсь в гордости: делаю свое царское дело и выше себя ничего не творю… Подвластным людям благим воздаю благое, злым – злое… Не по желанию казню их, а по нужде…
А что свое писание с собою в гроб хочешь положить, этим ты последнее свое христианство отверг от себя! Господь велел не противиться злу, ты же даже обычное, что и невежды понимают, прощение пред кончиною отверг и потому ты недостоин и отпевания»…
Эти выдержки из огромного послания царя Ивана ясно показывают, что с Курбским он никак не мог сойтись в понятиях. Он крепко держался той мысли, что для блага государства необходимо, чтобы государь был настоящим самодержцем, не стеснялся бы ничьими советами и чтобы бояре были только верными слугами, исполнителями его воли, служили бы ему так же верно, как, например, Шибанов Курбскому. А Курбский, выставляя на вид свое высокое происхождение от святого Федора Ростиславича, князя смоленского и ярославского, все хорошее в начале царствования Ивана Васильевича вменяет в заслугу только боярам и стоит на том, что бояре должны быть советниками и сотрудниками царя, а не слугами, беспрекословно исполняющими его волю. «Царь хотя и почтен царским саном, – говорит Курбский в своей истории, – но может и не получить от Бога некоторых дарований и потому должен искать доброго и полезного совета не только у советников своих (бояр), но и у простых людей, ибо дар духа дается не по богатству внешнему и не по силе царства, но по правости душевной».
Укоры в жестокости были нисколько не убедительны для царя. Казнить лиходеев и изменников он считал своим неотъемлемым правом. Убедить же царя в невинности казненных бояр Курбский, конечно, менее всего был в состоянии; напротив того, измена его самого и резкое письмо еще больше утверждали царя в той мысли, что на бояр, даже и самых близких, полагаться ему нельзя. В нем крепла все больше и больше мысль, что его личное благо и благо всей земли требуют, чтобы боярская крамола была истреблена с корнем.