Чтение онлайн

–  Да хоть сей же час бы помирился - железо надо ковать, пока горячо!

Давид Ростиславич покачал узкой головой:

–  Негоже так-то. Ты уговаривался со мной и с братом моим Рюриком сойтись всем в Чернигове и там заключать уже мир по всей нашей воле, а теперь не желаешь дать Рюрику знать о своём приходе. Рюрик воюет с Ольговичами, волость свою пожёг для тебя, а ты без его ведома и совета хочешь мириться.

–  Мнишь, не понравится такой мир Рюрику?
– спросил Всеволод.

–  Нет. Он - великий князь. Через его голову миры заключать…

Сказал - и осёкся. Всеволод резко встал. Грузнеющий, крепкокостный, он был и моложе и сильнее Давида и теперь глядел на смоленского князя сверху вниз:

–  То со мной пришли мириться Ольговичи. Я и буду думать, как с ними уговариваться. И советчики в сём деле мне не нужны.

Стар был уже Давид Ростиславич, никак восьмой десяток лет топтал он землю и чуял - скоро уложат его в сани и свезут в домовую церковь. Хотел было возразить да передумал. Нет у него сил, а нынче пол-Руси под дуду Всеволода пляшет. Пробормотав что-то, он тихо вышел из шатра.

Оставшись один, Всеволод задумался. Не был он охотником до битв, знал, что умом своим обретёт больше, нежели на полях сражений - да и, кстати сказать, не рождён он был полководцем, не его изворотливому византийскому уму натореть в устроении полков. Коли примирится он, обойдётся война малой кровью - о том, сколько смердов порублено да сколько их умрёт зимой от голода, сколько городов пожжено, да как схватились Роман с Рюриком на юге не на живот, а на смерть, он не вспоминал. Правду сказать, радовался он, что в ссоре живут киевский великий князь со своим зятем - пока грызутся они, пока истощают землю в усобицах, копит он на севере силы, чтобы потом прийти и взять власть над южной Русью.

Знал Всеволод, что обидится на него Рюрик. Знал, что не будет от его перемирия истинного мира и покоя в Червонной Руси. Потому, мирясь с Ольговичами, передал Ярославу Всеволодичу черниговскому такие условия: первое - не искать им Киева под Рюриком и Смоленска под Давидом Ростиславичами; второе - отпустить из плена Мстислава Романовича без выкупа; третье - изгнать из Чернигова Ярополка Ростиславича, с которым у Всеволода была давнишняя вражда из-за Новгорода, и четвёртое - отречься Ольговичам от союза с Романом Мстиславичем волынским, ибо зело силён был сей князь, и не желал Всеволод, чтобы остались у него на Руси друзья и союзники.

Черниговские послы выслушали условия Всеволода и воротились к Ярославу. Через несколько дней они снова были у владимирского князя и привезли ответ - Ярослав был согласен на всё, кроме последнего. Роман Мстиславич отвлёк Рюрика от похода на Чернигов, спас его стольный град, и порывать с ним Ярослав Всеволодович не хотел. Ольговичи умели быть благодарными.

Всеволод не настаивал. Роман оставался врагом его союзников, но владимирскому князю не нужен был мир в Киевской Руси.

Андрей пришёл в себя от приглушённо звучащих голосов. С возвращением сознания пробудилась боль. Чужие люди стащили с него одёжу, бередили раны, мазали их чем-то прохладно пощипывающим. Потом его голову приподняли, меж зубов потёк горький взвар. Андрей содрогнулся и закашлялся, постанывая от боли, - бока и живот ныли, каждый вздох давался с трудом.

–  Во, оживел малец!
– пробасил чей-то голос.
– Ну и хитёр ты, Марко!

–  Сие есть наука лекарская, зело хитроумная. Молитесь ныне Деве Марии и Её Пречистому Сыну, - ответствовал другой голос, неуловимо коверкавший слова.
– С Божьей помочью через пять дён встанет сей вьюнош.

Андрей разлепил веки. Он лежал нагим на жёсткой лавке в полутёмной каморе. Чужие люди склонялись над ним. Тускло горела свеча. Оглядевшись, Андрей каким-то чутьём угадал, что находится на лодье.

–  Прочухался, - разулыбалось бородатое круглое лицо.
– А и крепок ты, паря! Почитай, с того света воротился!

–  Где я?
– тихим шёпотом спросил Андрей.

–  А на моей лодье, - улыбнулся бородач.
– Меня Якимом звать, гость я торговый, из Новгорода. Моя лодья тута стоит, возле Владимира.

–  Что… что случилось?

–  Память отшибло?

–  Нет, - Андрей прикрыл глаза. Он всё помнил - и татей, и как словили они боярышню Анну, и как, подраненный, встал он у них на пути. Но как вышло, что жив он и лежит здесь? И что с Анной и Опраской?

Яким помрачнел:

–  Бога благодари, паря. Кабы не мои ребята, лежать бы тебе ныне в домовине. Услыхали они, как девка твоя завопила, да и прибегли в рощу-то. В самый раз поспели -не добили тебя тати, бросили. И девка твоя живая. Тута она. Счас кликну.

–  Нет, - подивившись своей твёрдости, Андрей сумел приподняться на локте.
– Тати хозяйку мою похитили, боярышню Анну Исаакиевну. Вышла она прогуляться, да напали на нас.

–  Вон оно как, - Яким отодвинулся, ссутулился весь.
– Эх, паря-паря! Зрели мои парни лодью, что в ночь снялась да ушла… На ней, видать, увезли твою хозяйку.

Андрей застонал, повалился на лавку, едва не плача от боли и горечи.

–  Воротить её надоть, - простонал он.

–  Воротить-то, оно, конечно, надо, - закивал купец, - да нешто теперь тебе то под силу? Слыхал, чо лечец сказал? Лежать тебе, не вставая, цельную седьмицу. А за ту пору далеко уплывёт та лодья!

–  Что же делать?
– заметался Андрей.
– Не могу я её так оставить. Князь с меня живого шкуру спустит.

–  Кня-азь?
– оживился Яким.
– Да неужто? Андрей зажмурился. Не хотел он говорить - не его, холопьего, то ума дело - в боярские да княжеские дела встревать. Ну, наезжает князь к Анне Исаакиевне, ну ночует в её терему, ну провожает она его, прильнув к стремени, и встречает всегда, как дорогого гостя. Все видели дворовые люди, да помалкивали - болтать себе дороже. У Андрея не было особых причин любить князя - только и заслуг-то его, что боярина Остамира примерно наказал, сгинул боярин в безвестности. Но у самого парня рубцы от княжьих батогов нескоро зажили. Кабы не Опраска, да кабы не новая хозяйка - Бог весть, как повернулась бы его судьба.

Слово за слово - вытянул кое-что из него Яким. Задумчиво почесал бороду.

–  М-да, - изрёк он наконец.
– Дело, видать, князево… Ну, вот чо, паря, полежи покамест. А мне с людишками перемолвиться нать.

Он вышел, впустив на своё место зарёванную Опраску. Девушка припала к замотанной тугой тряпицей груди Андрея, залилась горючими слезами, причитала, словно по мёртвому. Парень отворачивался, тянул шею и ловил каждый звук - за дверью слышался глуховатый голос Якима. Купец рассказывал об услышанном. Лодейщики спорили, ругались. Из-за рёва Опраски половины голосов слышно не было, но кричали разное. Одни вопили, что связываться с шатучими татями - себе дороже, что их дело торговое, а не военное, что их там невесть сколько народа и все при оружии, что лодья ушла уже далеко, а ночью её не сыщешь. Им возражали: товар почти весь распродан, а какой есть, можно оставить под стражей в гостевой избе до поры, и пора бы посчитаться с татями за разбой, а с реки лодье деться некуда и что у них тоже есть добрые воины, а князь Роман к торговому люду добр, купцов привечает, даёт им леготу при торговле и мытникам своим озоровать не даёт - так чего ж не помочь хорошему человеку? Вече гудело не хуже домашнего - новгородцы шуметь привычны. Им только дай волю.