Чтение онлайн

С беспокойством и почти раскаянием грешницы вспоминала она потом их неаскетические ночи, и впивание поцелуев, соприкосновение языков невидимыми чувствительными клетками плоти, и смех, и поддразнивание, и эта цитата из “Золотого осла”: “Приняла его без остатка”.

Новоиспеченный наш график вошел в состояние непрекращавшейся фантазии. Его жизнь теперь в любую минуту служила измышлению гравюрных композиций. Он преображал в рисунок любой вычитанный сюжет и часто постороннее, не относящееся к нему самому событие, подсмотренная пошлая сцена таила многозначительные намеки, и он любовался низменным и усугублял банальность ситуации в воображении, мысленно выпячивая неявные, но способные стать выразительными детали. Все работало на него, и работало постоянно, как будто мир вздумал ему позировать и поворачивался, как натурщица во время перерыва, — без напряжения, держа жадно сигарету и расслабляя наспех прикрытые стареющие мышцы.

Когда он увидел внезапный ливень на пляже, полуголых людей, бегущих, прижимая к себе одежду, отчаянно лающих собак, женщину с распущенными волосами, тащившую нагих детей, укрывая их пляжной подстилкой, синкопы молний и градины на зернистом песке, подпрыгивающие среди каменьев берега, и потоки грязной воды — его осенило, как сделать “Казни египетские”, и он представлял это себе, с неизбежным плагиатом из “Гибели Помпеи”. Бегство людей и скота от разящего огня, ткани, рвущиеся из рук от ветра, лавины вскипающей воды и тонущие животные, поломанные деревья и спешка обезумевших, побиваемых гигантским градом баб, роняющих схваченную впопыхах драгоценную утварь, топчущих упавшего в лессовую грязь старика …

За месяцы сидения в “ящике” он невольно запомнил лица институтских служащих, хотя фамилий их не знал, и почти ни с кем, кроме непосредственного начальства и сотрудников, находящихся с ним в одной комнате, и словом не обмолвился.

Он нередко опаздывал на службу, считая абсурдным то, что люди нервничали и просто бегом бежали в девять к дверям проходной, а потом в помещениях многочисленных лабораторий изнывали от скуки. У опоздавшего обычно отбирали служебное удостоверение. Охрана, не способная по малограмотности записывать фамилии, просто передавала пропуск провинившегося в отдел кадров, где и готовили приказ о наказании. За два опоздания человеку объявляли выговор, а коллектив терпел урон при дележе квартальной премии, когда учитывались результаты соревнований между подразделениями института. Однажды наш строптивец стал свидетелем составления социалистических обязательств и подивился усердию, с каким трудились Паровиков и профорг, буквально из пальца высасывая казенные формулировки. Хоть никто всерьез этой ерунды не принимал, тех, из-за кого каждый мог потерять тридцатку премии, сослуживцы не жаловали.

Чаще всего нарушение моим героем дисциплины засекал угрюмый вохровец, который, едва стрелка на циферблате в проходной переваливала за девять часов пять минут, с каким-то садистическим восторгом, выхватывал у него из рук пропуск-удостоверение в коричневых с золотом “корочках”.

С этим типом связан был такой эпизод. В буфет, куда от служебной тоски неодолимо влекло сотрудников, уже с двенадцати часов дня выстраивалась очередь. Не раздражаясь медлительностью буфетчицы, люди вполголоса разговаривали. Не раз комсомольские рейды вылавливали нарушителей институтского установления, которые тратили на еду гораздо больше, чем положенные полчаса обеденного перерыва. Однако, традиция такого общения не затухала. Однажды, когда наш герой уже подходил к стойке, вперед него протиснулся, поздоровавшись, ненавистный вохровец, точно рассчитывал, что тот по-приятельски займет ему очередь. Инженер наш понял вдруг, что для охранника все работники, вовремя проходящие через турникет, не кажутся знакомыми, и лишь он, вечно наказуемый, запомнился вохре как свой человек. После этого случая моему рафинэ пришло в голову, что друзей у него в институте так и не появилось.

Начались августовские дожди, и, так как ливневки на институтской улице не было, к “ящику” мешали пройти бурлящие потоки коричневой воды. Лишь некоторые молодые парни преодолевали стихийное препятствие, перелетая через дорогу в два прыжка и, как казалось, не замочив ног за счет невероятной скорости. Однажды затоплена была не только вся мостовая, но и часть тротуара. Женщины-лаборантки простодушно снимали босоножки, а степенно шествующие с пузатыми портфелями научные сотрудники шли напрямик, ступая в воду в обуви и не замедлив шага.

Наш инженер, несшийся на всех парусах в надежде перепрыгнуть пенящуюся уличную реку, увидел вдруг дамочку с жалобным лицом, не сразу узнав свою гонительницу из отдела кадров, у которой после очередного опоздания получал он назад свой служебный пропуск, что сопровождалось нотациями. Она же готовила приказы о дисциплинарных взысканиях. В доли секунды пережив злорадство и досаду на себя за низкое чувство, он подскочил к этой с бородавчатым лбом женщине и, взяв под ручку, повел ее по кромке тротуара, так что она заскребла каблуками по бордюрному камню, а он, ступая по икры в воде, вдруг подхватил ее, как примадонну в балетной сцене, понес и переставил на сухой островок асфальта.

Наступила осень. Целыми днями моросил дождь, северный ветер измочалил ветки ясеней. За ночь осыпалось столько листьев, что асфальт во дворе стал невиден. Потом листья опали совсем и только грозди семян, мелких весел, собранных в метелки, болтались на поникших деревьях.

Потолки в доме протекали и провисли от влажной тяжести. Приходилось подставлять тазы и миски под капель, и было слышно мелодичное позвякивание струек. Ночью двигали раскладушку от стены на середину комнаты, где еще было сухо. Мой герой придумал усовершенствование, сколько-то уменьшившее течь: на чердаке под видимыми дырами крыши поставил старые большие посудины. В них собиралась вода, потом она утекала по длинным резиновым шлангам, упертым в донья корыт и выведенным через чердачное окно на фасад. “Сообщающиеся сосуды!” — радовалась наша блаженная. Но дом все равно сильно промок.

Строительно-монтажное управление свернуло работы, двери и окна первого этажа забили листами жести. В доме не стало света, вырубили электричество. В Плотниковом переулке, в керосиновой лавке, которую они знали с детства, удалось купить очень белые толстые свечи из стеарина, дающие пахучее жирное пламя. Свечку укрепляли на блюдце, пока не был найден на помойке, точно нарочно подбросил кто-то, большой фарфоровый подсвечник, изображающий скалу с кратером, куда и вставлялась свеча. По золоченому белоглиняному склону карабкались пасторальные дети, правда, не сохранившие некоторых рук и ног. Пастушка, по-видимому, убегала в гору от неистового кавалера, а он, подползая снизу, хватал ее за край обрызганной голубой глазурью юбочки.

Отопление было отключено еще с весны. Воду набирали, попрошайничая в соседних домах. Жить становилось труднее, и они философствовали, что эмансипация стала возможной только при появлении водопровода.

Как хорошо было по вечерам у печки, розово светящейся, теплой! В полутьме можно было долго разговаривать, и это располагало к доверию. Ему как-то пришло в голову, что выхолащивание речи связано с введением электричества. Люди стали больше работать и не могли уже спокойно слушать изустные рассказы, с которыми раньше коротали время в сумерки. Приход телевизионной эпохи прикончил словесную стариковскую традицию. Теперь темы разговоров возбуждались программами телеящика, словарь усреднился. Отчасти стандартизировалось и восприятие людей, ведь все слушали изо дня в день одинаковую речь. Когда у его царевны-лягушки возникла идея покупки телевизора, герой мой грубо воспротивился.

Как-то наша любопытная особа попала в нижний этаж назначенного на слом соседнего особняка, в недавно оставленную жильцами квартиру. Увидела, что полы там вскрыты и все страшно разорено. Но женщина, к которой она повадилась ходить за водой, рассказала, что так было и при последних хозяевах жилья: те искали клад от дореволюционных времен, подняв доски пола, года два ходили по слегам, как только ноги себе в темноте не переломали. — “А нашли клад?” — “Конечно, нашли, но никому не сказали, а отдали в музей Пушкина, — пела ей соседка. — Получили по закону половину. А то на что бы они купили мебельный гарнитур? Купили, а потом вывезли на новую квартиру. Здесь во всех домах клады, у кого в камине, у кого на чердаке, но пока не найдены”.

Она все время приставала к нему со своей любовью и в общем мешала работать. У нее появлялись свои завиральные идеи, которым он не придавал значения, но поневоле выслушивал. Рассматривая долгоногих красавцев на одной из картин в музее изящных искусств, она все дознавалась, почему тут три человека с одинаковыми лицами. “Художник всегда пишет самого себя”, — пояснял он снисходительно. “Но почему они все похожи на тебя?”

В стекляшке напротив музея кормили супом “харчо”, вермишелью и киселем. А посуду убирал со столов нестарый, в очках, человек. И по лицу, и по деликатности, с которой тот спросил, можно ли взять тарелки, они поняли, что человек этот здесь — белая ворона. “Отказник, — объяснил наш умник, кое-что уже понимавший в действительности. — Подал, небось, заявление на выезд и вылетел с работы”.