Чтение онлайн

В конторе ходил тогда слух о бывшем его однокурснике: мол, собрался на постоянное место жительства в Израиль. Такие события всегда вызывали много толков, но в их заведении подобные инциденты считались невозможными. Задолго до распределения специалистов, еще когда в училище у них формировали группы, определенной инстанцией были изучены все анкеты студентов. И его мать, — инстинктом чуявшая, что с испорченной биографией ее детище на всю жизнь останется прокаженным, не получит ни образования, ни нормальной работы, — недаром силы тратила на добывание справки о реабилитации мужа.

В МВТУ долго тасовали личные листки по учету кадров прежде, чем каждому выпускнику определить возможности судьбы: кто для какой степени секретности годен. Учитывали не только анкетные данные, но и информацию от осведомителей. Были такие в каждой группе обязательно, а набирали их не столько из истовых комсомольцев, сколько из тех студентов, которым грозило отчисление за неуспеваемость.

В последние годы среди специалистов, попадающих на закрытые предприятия, практически не было евреев. Тщательно просвечивали даже тех, у кого в анкете в графе “Национальность” значилось “русский”. Личные дела анализировали, выявляя родню до третьего колена. В графе “члены семьи” перечислялись и деды, и бабки с обеих сторон, и уж тут никто не мог утаить компрометирующих имен и отчеств. Принадлежность к семитскому племени остроумцы называли инвалидностью пятой группы. Человек, которому государство доверяло свои тайны, не должен был иметь никаких таких родственников, даже гипотетической связи с заграницей. Кстати, моему правдолюбцу думалось иногда, что главные тайны — страшная бедность населения и беспорядок в промышленности. Но что он понимал, у него пока была лишь третья форма секретности. А те, кто имел нулевую, как говорили, точно крысы, трудились под землей.

Отделы института заполняла отборная публика, однако, проколы все-таки были. “Железный занавес” прошибала любовь. Так случилось — сотрудник наисекретнейшей лаборатории женился на еврейке, а та получила приглашение из Израиля. У начальства начались неприятности. Сам молодожен, несмотря на прогнозы сослуживцев, еще и не заикался о поездке за кордон, а уже нашли недочеты в его работе, понизили в должности. Портрет потенциального отступника тут же сняли с доски почета, так что на месте фотографии некоторое время оставался только приклеенный наскоро прямоугольник серого картона.

Зав. лаборатории получил крупный втык, а в “ящике” наблюдался взрыв антисемитизма. С проштрафившимся коллегой никто не разговаривал, многие перестали здороваться, и в курилке, где стояли ободранные, сбитые по четыре вместе “списанные” кресла, один только герой наш беседовал с ним о футболе и ободрял, прощаясь: “Ну, старик, будь!” Он с удивлением заметил, что кляли юдофила, поминая михалковское “А сало русское едят”, не из идейных соображений, а из зависти, что, вот, они, люди первого сорта, за рубеж выехать не могут, а эти евреи заимели вдруг право под предлогом воссоединения семей отсюда свалить.

Моя стихотворица с новой порцией виршей (при их чтении подруги ободряли автора возгласами “Здорово!” и даже “Шедеврально!”) опять обивала пороги редакций. Величественно, точно на ней были бархатные покровы, неся ватные плечи лицованного пальто, в шарфе, когда-то купленном в художественном салоне и порядком вылинявшем, она не осознавала, как жалко выглядит в своем тряпье. В то же время она не догадывалась поддерживать романтический образ поэтессы и однажды весьма разочаровала молодого фривольного сотрудника “Юности”, явившись с авоськой, в которой бодро болтался батон ветчинорубленной колбасы (мать велела купить для передачи родственникам в провинцию). Снующие по редакционным покоям длинноволосые, похожие друг на друга литературные мальчики в разноцветных водолазках, которых она про себя называла крысиками, порой пытались назначить ей свидание, но наша героиня обычно глупо махала руками: “Мне некогда. Я на двух работах”.

Действительно, она нашла себе работу. В институте научно-технической информации — ВИНИТИ — пристроилась в редакции реферативного журнала “Химия” писать структурные формулы к предметному указателю. Ей давали насаженные на металлическую спицу стандартные карточки, и она, ловко расправляясь с замысловатыми названьями веществ, чертила связи и вырисовывала латинские буквы радикалов. Работала споро и быстро выполняла норму. А вечером, после ужина важно объявляла: “Пойду винитийствовать”.

Правда, в одном журнале у нее появилась как-то надежда на публикацию своих опусов. Квадратнощекий сотрудник отдела поэзии, поинтересовавшись сначала, что за украшение висит у нее на цепочке на шее (это был крестик), не отверг принесенных ею стихов и несколько дней она ходила, что называется, с улыбкой Джоконды на курносом лице. Дальше он как будто издевался над ней: возвращал тексты и срочно требовал принести еще, и снова возвращал все, что она приносила. Как-то сказал, что стихи уже “на собаке”, как оказалось, перепечатаны на специальный бланк для подачи редколлегии. Тем не менее велел опять: “Давайте встретимся, добавьте новое”.

У метро “Кропоткинская”, получив подборку ее новых стишат, стал читать тут же, на бульварной скамейке, и на одном стихотворении вдруг остановился: “Это мне посвящено?” Она опешила, а его руки, не стесняясь, при всем честном народе, устремились ей за пазуху, и он со странной деловитостью, почти безэмоционально спрашивал: “У вас высокая грудь?” Она вскочила и, не взяв своих страничек, понеслась через дорогу вверх по переулку.

Вообще-то наш герой не расценивал самое попытку творчества своей подружки как нечто особенное. Казалось, стихи писали все. И у него в “ящике”, и у нее в вузе было до невероятности много стихоплетов. Почти все они числились не вполне нормальными и только за одним-двумя утвердилась слава настоящих поэтов. Эти пользовались постоянным успехом у девушек, были желаннейшими участниками вечеринок и загородных туристических слетов, происходивших с обязательным сентиментальным пением под гитару у костра и крупной попойкой в итоге сборища.

Пишущие сочиняли не от скуки и в большинстве своем совсем не от несчастной любви. Мой философ считал, что выкормыши двадцатого съезда партии, так и не узнавшие по-настоящему текста хрущевского доклада на этом съезде, были запутаны перепадами в идеологических установках и ждали от кого-то изречения некоей истины. Из-за душевной инерции, в силу которой в человеке долго сохраняются представления, сформировавшиеся в юности, молодые технари все надеялись найти нравственную опору в словесной культуре. В кругу заведомо лояльных государству отборных комсомольцев, в котором индивидуалист наш очутился по службе, самиздат, о существовании которого ему, конечно, стало известно, был недоступен, хотя и передавалась в “ящике” от одного младшего научного сотрудника к другому поэма Бродского “Шествие”. Сами описываемые мною трущобные жители из подпольной литературы прочли только “Собачье сердце” да письмо Раскольникова Сталину, благодаря тому, что дальние знакомые в свое время попросили перепечатать это на машинке.

Восседая в кресле с высоченной спинкой и с отштампованным на жестянке инвентарным номером районного суда, которое выбросили при ремонте казенного дома, мой резонер поучал свою поэтессу, объясняя ей сущность духовных исканий пишущей братии, страдавшей стихом даже и без всякой надежды на публикацию: “Тут у человека один путь — делать все самому: взять не у кого, прочесть негде. Приходится все извлекать из себя, самому написать обо всем. А получается убожество”. Обычная ее покорность, когда на каждое его высказывание она отвечала, кротко иронизируя: “Да, мой судия!”, тут исчезала. “А Евтушенко, а Рождественский!” — защищалась она именами. “Тоже убогая писанина”. И когда его стихотворица приходила, воодушевленная, после поэтических вечеров, наслушавшись своих кумиров, безжалостный критикан, с сарказмом выслушав ее восторги, пытался обличить романтичную подругу: “Тебе хочется в стадо, радоваться вместе со всеми. Ничего они не стоят, твои леньки королевы”. “Но неужели правда и искренность ничего не стоят?” “На черта мне их простая советская искренность! Я сам по себе”, — отмежевывался он и читал, действительно, только “Письма темных людей”, книжицу в розоватом коленкоре, купленную в “Книжной находке”. Правду сказать, ее чердачный гений понимал, что такие филиппики можно отнести и к нему самому, пытающемуся вырезывать на досках свои эпохальные бредни. Но его резкость не могла поколебать любови нашей героини к поэтам, в чьих стихах была нота исповедальности, искупающая примитивность текста.

“Ты пойми, — говорила она, поражая вдруг его своей мудростью, — после исповеди в церкви человек очищается, а мы становимся все грязней, все больше грехов на нас нарастает, и невозможно стать лучше, если прошлые проступки не прощены”.

В течение нескольких месяцев изнывая от безделья, каждый день взглядом спрашивая Паровикова: ”Когда же?”, молодой наш специалист наконец получил задание. Работа была срочная, впрочем, в “ящике” было системой: полгода спячка, а потом гонка. Вычерчивая узлы механического устройства, сопрягая в расчетах стандартные детали и уплотнители, которые придется изготовить по спецзаказу, мой герой почувствовал себя частицей большого содружества людей, делающих одно грандиозное дело. Он очень уставал, но был по-настоящему увлечен и только досадовал, что в институте запрещено оставаться после работы, что нельзя вынести ни одной бумажки из первого отдела. Все эскизы надлежало помещать в особую тетрадь с прошитыми суровой ниткой, пронумерованными страницами и сургучной блямбой-печатью на предпоследнем листе. Засекречено было все. Когда перед командировкой на подмосковный завод ему вручили бумажку-допуск, наш механик понял, что статус его вырос.

Во время этих трудов до него дошло вдруг, что толпы мужчин и женщин, спешащие по утрам в проходные по всей стране, отдают свою силу и сноровку не на постройку домов или другое какое-нибудь полезное деланье, необходимое их семьям, а на производство бомб, оружия и военных самолетов. И он представлял теперь, как стоят на дежурстве в глубоких своих обетонированных шахтах стратегические орудия, к производству которых имела отношение и его контора. И, не обманываясь относительно нашей военной мощи, якобы превосходящей силы противника, понимал, что и там, за океаном, и по всем пограничным территориям готовы к пуску несущие смерть, направленные в сторону СССР ракеты. “Тяга у них реактивная. Стоят вертикально, на бетонной платформе”, — растолковывал он своей зануде. “На цыпочках?” — догадалась дурочка, услышав об амортизаторах.