Чтение онлайн

А потом произошло так, что где-то в середине следующего квартала вдруг кто-то отчаянно закричал, и, услышав этот крик, пришлось на него отреагировать небольшой, в полсекунды, остановкой, однако за эти неприметные полсекунды ноги успели одеревенеть и застопориться и в дальнейшем наотрез отказались двигаться дальше.

Неподалеку располагалась небольшая горячительно-закусочная, в название которой вкралась некая надменная высокомерность, в дверях маячила женщина с таким видом, словно ее только что выставили вон как изрядно перебравшую, на ней было странное индиано-подобное одеяние, и она что было сил кричала в дождь: «Миета вышла вся», и эта «миета» звучала в ее устах, как нечто из того, что она только что выпила. Однако вдоволь насладится представлением не удалось, ибо случилось следующее — почему-то даже захотелось сказать: ибо в тот день случилось следующее, — со стороны перекрестка вдруг послышался громкий крик, по всем видимости, Жирин, а сразу за ним страшный хруст, сухой и резкий, а чуть позже еще один, словно кто-то спешил добавить после невольно вырвавшихся впечатлений от погоды, короткую фразу «мне кажется». Маршал попытался заставить закоченевшие ноги сдвинуться с места, но процесс был медленным и почти безнадежным, да еще к тому же и очень болезненным, несмотря на онемение; когда же после долгого кряхтения попытка увенчалась успехом и первый вымученный шаг на пути к дрожащему от воды и молний перекрестку был сделан, пришлось признать, что по ощущениям это было сродни тому, как если бы к ноге была привязана целая пристань.

Но постепенно ноги стал и двигаться. Поначалу он сам себе казался неуклюжим пластилиновым великаном, затерявшимся где-то среди небоскребов, весь процесс требовал необыкновенной сосредоточенности, но как только кровь вновь заструилась по жилам, вдруг обнаружилось, что, несмотря на кошмарную медлительность, все же удалось в довольно короткий срок добраться до места.

Они еще не успели даже выйти из машин, эти, как их там, но совсем не те, про которых говорят, что вот опять наобещали того и сего касательно погоды. Однако из всех присутствующих, численная часть которых оставалась неизвестной по причине непрозрачности обеих машин, двое были определенно хорошо узнаваемы.

Жира стоял на пешеходном переходе в какой-то неопределенной позе. Казалось, что его левая половина застыла на месте, следя за чем-то крайне любопытным, тогда как на правой происходило рождение некой новой идентичности. На другой стороне дороги стоял, зажатый между двух остановившихся автомобилей, понурый Хеннинен. Над его головой смело можно было бы разместить пузырь, как в комиксах, со словами «как же так?».

Этот перекресток, надо сказать, вообще появился в довольно-таки неподходящем месте, то есть, конечно, он не сам там появился, скорее все же это цивилизация поставила его в такое затруднительное положение: к улице Ваасанкату, расположенной на вершине хребта, с двух сторон круто поднималась Харьюкату, хребтовая, это само по себе было настолько нелепым, что хотелось тут же кому-нибудь пожаловаться, если бы только во всей этой кутерьме нашлось для этого время, ибо куда как более логичным было бы назвать Хребтовой улицу, идущую по хребту, а мелкие отростки вообще оставить в покое. Но сейчас на самом перекрестке было только две машины, обе они застыли в неестественных позах, и казалось, вот-вот покатятся под гору к расположенному внизу моргу.

Чуть выше стояла «тойота хайс» с изрядно покалеченным бампером, между ее носом и двумя машинами на перекрестке непонятно как сумел втиснуться помятый с обеих сторон серебристый «форд фиеста» восемьдесят четвертого года, откуда взялась эта цифра, было совершенно непонятно, но почему-то казалось, что именно этого года. Вода лилась с горы сплошным гладким потоком и начинала бурлить лишь под колесами, громко фыркая и отплевываясь высоко в воздух.

— Какого хрена? — спросил Маршал, остановившись рядом с Жирой и с недоумением глядя на застывшую композицию, потом на всякий случай еще раз повторил вопрос, на этот раз медленнее, растягивая слоги.

Жира, казалось, всерьез задумался над этим вопросом и взвешивал про себя некий ответ, но в тот момент, когда он открыл рот и, по всей видимости, уже был готов воспроизвести какой-то вариант, в «тойоте» открылась передняя дверь и из нее вылез лысый, бородатый хряк в кожаной жилетке, весом эдак килограммов сто тридцать. Он был похож на морского слона и тоже спросил: «Какого хрена?», вопрос этот прозвучал до ужаса ясно, несмотря на расстояние, непрекращающийся грохот грома и шум льющейся воды в ушах.

Словесное оживление хряка-в-коже привело к тому, что Жира, казалось, стал распадаться на части, похоже, он никак не мог решить, можно ли на эти два одинаковых вопроса ответить одновременно, что, в свою очередь, повлияло на то, что некая уже давно рвущаяся на свободу часть Жиры тихо и почти незаметно покинула бренное тело и стала медленно удаляться, насвистывая себе под нос что-то неразборчивое. Однако сам Жира продолжал стоять рядом и выглядел так, словно и в самом деле лишился чего-то важного, по крайней мере, значительной части крови, ибо лицо его было гораздо бледнее, чем, например, лицо того же Хеннинена, который даже отсюда, издалека, казался неожиданно повзрослевшим и как-то враз постаревшим: он стоял на краю тротуара, красный, как светофор. В то же самое время, несмотря на нарастающую вербальную невысказанность и клокотание грозового неба, события продолжали развиваться, «фиеста» вдруг завелась и газанула метра на два вперед, задевая на ходу бока стоящих на перекрестке машин и покореженный нос несчастного «хайса», при этом над перекрестком повис такой отчаянный и душераздирающий стон, какой можно услышать только из кабинета зубного врача. «Фиеста» остановилась в некотором отдалении, и ее водитель стал пытаться открыть помятую и, вероятно, заевшую дверцу, словно бы в ответ на это движение средняя дверца микроавтобуса вдруг распахнулась и наружу посыпались такие же сложные для понимания создания-в-коже, как и тот первый.

Выход их являл собой, бесспорно, зрелище не для слабонервных. Все они были более чем внушительных размеров, и в каждом движении сквозило сдерживаемое насилие — это при том, что, в сущности, они просто выходили из автобуса.

— Что-то мне это совсем не нравится, — сказал Маршал и посмотрел на Жиру, который, в свою очередь, посмотрел на Хеннинена, Маршалу же даже не пришлось смотреть на Хеннинена, ибо лицо Жиры исказила гримаса, ясно давшая понять, что все они в этот момент пришли к единому мнению и все это им определенно не нравится.

— Хеннинен! — закричал вдруг Жира таким срывающимся голосом, что в голову тут же пришла мысль о том, что крик этот полон неподдельной тревоги и заботы о ближнем, и сразу вслед за этим вспомнилась та обстановка, которой он был вызван, и подумалось, а стоило ли кричать и действительно ли Хеннинену угрожает исключительная по сравнению с остальными смертельная опасность, но тут вдруг произошел какой-то проблеск сознания, и вдруг вспомнилось, что, собственно, Хеннинен-то и заварил всю эту крайне непонятную кашу.

И как только все это продумалось до конца и было предано забвению, пришло время вернуться к действительности и начать действовать. На этот раз переход от мыслительной деятельности к реальным шагам не вызвал особых затруднений и прошел гораздо быстрее, чем в прошлый раз: нога мгновенно устремилась вверх и вперед, а после того, как движение это без труда повторилось с другой стороны, сомнений в стремительном развитии событий не осталось, все признаки указывали на то, что шаг этот в очень скором времени перейдет на бег. И он перешел. Однако тут возникла небольшая проблема, ибо в тот момент, когда Жира и Хеннинен ринулись в едином порыве на восток, к ближайшей станции метро, Маршал почему-то повернул назад, словно бы там, в прошлом, было безопаснее, но, проделав несколько бездумных шагов в ошибочном направлении, вдруг спиной почувствовал некий телепатический магнит дружбы, который заставил забить тревогу, вследствие чего пришлось тут же совершить резкий, как в кино, поворот, и взметнувшаяся для очередного шага нога, сменив неожиданно направление, оставила в воздухе лишь неясный след предполагаемого движения, тогда как сам герой уже был далеко, стремительно догоняя уходящих в сторону будущего Жиру и Хеннинена. И как-то вдруг все оказалось позади — все события, перекресток, и лишь неким затылочным зрением удалось взглянуть еще раз на место происшествия и увидеть краем глаза то, о чем тут же захотелось забыть, ибо открывшаяся в свете вспыхивающих молний картина была ужасно отвратительной: два волосатых бугая силой вытаскивали из маленького помятого «форда» несчастного водителя — очкарика, который, очевидно, лишь совсем недавно получил права.

Это была до такой степени неприятная картина, что даже от одного взгляда на нее поджилки начинали трястись, а в голове просыпались всевозможные и далеко не самые утешительные варианты развития событий, так что ноги сами собой стали двигаться быстрее, и скорость тем самым заметно возросла. И как-то вдруг сразу получилось догнать Хеннинена, а потом и обогнать его, а вслед за этим поравняться с Жирой и опять-таки обогнать его, и все это случилось так молниеносно, что на обмен любезностями просто не хватило времени. Однако, несмотря на достигнутые результаты, а уж тем более на причины, бег продолжался, и тут неожиданно само собой пришло сознание того, что все это ужасно здорово и даже как-то ненормально, и появилась вдруг мысль, что вот теперь-то каким-то чудесным образом наступило полное счастье, и что это какое-то невероятное чувство, и все происходит словно на экране, в кино, и оглушительные раскаты грома придают всему особый библейский подтекст, и тут уж, конечно, пришлось задуматься о том, что кино и Библия, по сути, одно и то же, и что в конечном счете все строится на не-ком освобождающем чувстве иллюзорности и замедленности, и что, поддавшись ему хотя бы на миг, забываешь о бренности жизни и бытия, и кажется, что время и материя сгущаются вокруг этого непрерывного движения, этого бега, который, несмотря на свою зыбкую квазитерапевтическую сущность, все же казался чем-то надежным и безопасным, а вслед за ним и весь город, эта плоская грязная посудина, и темное колышущееся небо, теплой водой ниспадающее на землю, и обезумевшие молнии, мечущиеся по небу, словно потерявшиеся овцы или что-то в этом роде, и все вокруг, родной дом, хребты, горки и коробки домов, наполненные частной жизнью и разбросанные по склонам, словно детские кубики или гигантские игральные кости, которые неожиданно всплыли в памяти и напомнили об игре, но потом внимание снова вернулось к окружающему пейзажу, к потемневшим от недельной жары кленам, к склонившимся до земли под тяжестью дождя клейким липам, кроны которых стали похожи на спутанные волосы, к кварталам, гордо выпячивающимся вперед, словно пробки от шампанского, к сплетению улиц и дорог, по которым мчался, не разбирая пути, безумный дождь, и к этой самой улице Ваасанкату, к трепещущим на ветру окнам, которые кто-то забыл закрыть, к припаркованным у тротуара машинам, по которым дождь стучал с такой силой, что казалось, их там, должно быть, не меньше десятка тысяч, этих небесных барабанщиков.

И как только весь этот городской пейзаж был на бегу просмотрен и обдуман, все вдруг стало казаться напыщенным и ненужным, так что пришлось тут же встряхнуться, а потом неожиданно все это невероятное космически-временное пространство стало сжиматься и уменьшаться в размерах, и как-то само собой оказалось, что мимо проплывают самые обычные дома и вполне реальные машины, промелькнул и скрылся за стеной дождя трясущийся беспокойный ресторан с рыбьим именем и двумя бледными фонарями над входом, похожими на два глаза какого-нибудь кровожадного и злобного животного, и как-то под влиянием света этих фонарей вспыхнул вдруг в голове яркий свет, внезапное озарение, что где-то же там, позади, несется свора кожаных душегубов-байкеров, а потом, конечно, еще Хеннинен с Жирой, тоже где-то недалеко, вот только сил и желания оглянуться уже не было, голова как-то совсем не поворачивалась в ту сторону. И вновь оставалось разве что безоглядно погрузиться в движение: в то, какой сосуще чавкающий звук издает нога, вырываясь из тугого потока воды, струящегося по асфальту и похожего на расплавленную лаву; в то, как та же самая нога с приглушенным всплеском снова возвращается на землю; как тихо шипит мокрая подошва в тот момент, когда тяжесть тела переходит с пятки на носок; как вдруг начинает казаться, что в ботинке что-то есть, камушек, или щепка, или крошка, крупинка, толика, частица, и чем дольше об этом думаешь, тем крупнее и внушительнее он или она становится, и вот уже каждый шаг причиняет невыносимую боль, словно зазубренный красный шест пронзает все тело и острым искрящимся ледяным клинком погружается в мозг, но, подойдя, таким образом, вплотную к этой боли, неожиданно где-то в подсознании начинаешь понимать: что-то здесь не так, что-то не в порядке, и когда наконец отрываешь голову от ног и силишься посмотреть вперед, то как-то вдруг невольно замечаешь стремительное приближение отдельных деталей окружающего пейзажа, и понимаешь, что надо срочно что-то делать.